Ей ведь ни разу не было с ним хорошо. Первый раз – на то и первый. А потом, в гостинице – слишком все было быстро и яростно, слишком… слишком про что-то другое, а не про наслаждение.
Но сегодня… сегодня он отдаст ей все. Сполна.
Что-то перевернулось в нем. Может быть, сегодня, может быть, сейчас, может быть, только что. Потому что до этого момента Марат искренне полагал, что женщине в постели с мужчиной хорошо уже только от того, что она с мужчиной.
Теперь же он думал совершенно иначе. Теперь ему необходимо было видеть, слышать, осязать ее удовольствие. Марат вдруг понял, что сегодня с ним случится что-то совершенно новое в его сорокалетней жизни – близость с любимой женщиной. И у него, как у мальчишки, затряслись руки.
Все будет, милая моя. Ты только доверься мне. Совсем. Окончательно.
***
Какой он был глупец. Слепец. Он дважды был близок с ней, и даже не подозревал, какая у нее совершенная грудь. Как раз под его ладонь. Чтобы сжать ее, их обе – и у самого все внутри сжалось в сладкий узел от ее судорожного вздоха. А потом медленно-медленно ласкать, гладить, баюкать в ладонях. Добраться до вершинок и сжать их пальцами – аккуратно, но до ее сладкого уже не вздоха – стона.
И долго-долго играть с ней – до ее дрожи. Всхлипов. Мятущихся рук.
Прозрачное кружево красиво скользит по ее гладкой коже, длинным бесконечным ногам. А потом бедра смыкаются, колени сжимаются, но Марат не может отвести взгляда от того места, где соединяются ноги.
Мое. Это все мое.
Мужская ладонь медленно скользит по женскому плечу, гладит шею, щеку, касается уголка припухших искусанных губ.
– Я твой господин?
Темные длинные ресницы вздрагивают.
– Да.
– Тогда покажи мне мое.
Только достигнув сорокалетнего рубежа, Марат вдруг понимает, что это такое – когда любимая женщина отдается тебе вся, без остатка, полностью. Ничего в его предыдущем жизненном опыте не подготовило его к тому, как это… просто выворачивает тебя наизнанку.
Когда она, дороже и ближе которой у тебя, оказывается, никогда никого не было, позволяет тебе все. Абсолютно все, что тебе захочется. Все то, что тебе даже в голову не приходило делать с другими женщинами раньше.
Он, дурень, даже не подозревал, что это такое – женское колено на собственном плече. Какое это удовольствие. И как это идеально для того, чтобы пить, упиваться ее наслаждением, ее удовольствием.
Вздохи, стоны, всхлипы. Милана под сильные, почти яростные движения его языка уже ближе к финалу пытается произнести его имя, на вдохе, задыхаясь. Но у нее получается произнести лишь первый слог, и она захлебывается им. Ма… Ма… Ма…
И от этого – тугой комок в горле. И сердце будто стало в два раза больше и не помещается в грудной клетке. И только ее громкий горловой стон, вздрогнувшее крупно и дугой совершенное тело возвращает сердце на место и убирает комок из горла.
А когда она, уняв немного дыхание, сама вжимается в него, льнет, трется и, наконец, выговаривает целиком, протяжно: «Мара-а-ат…» – тогда приходит его очередь войти в рай. Со своей персональной гурией.
***
В восемнадцать о таком девочки не фантазируют. В восемнадцать о таком девочки просто не знают. И никакие статьи в гламурном глянце, никакие любовные романы, никакие интимные откровения горе-блогеров не подготовят. Просто, если повезет – это с тобой случится.
В ее случае – спустя десять лет.
Милана лежала щекой на горячем плече и вслушивалась в наступившую тишину. Тишину, которая только недавно сменила собой целый океан звуков, который плескался и перекатывался по этой комнате. Охов, стонов, влажных ритмичных звуков, потом снова стон – только теперь уже низкий и мужской.
А теперь тишина. Новая. Не колкая, теплая.
Милана подняла голову с плеча. Марат повернул голову. И они снова зависли.
Когда-то она была уверена в обратном. Что на его плече ей нет места. Что никогда он не будет смотреть на нее вот так. Что никогда его голос не будет звучать у ее уха – мягко и бархатно.
А теперь она только что подняла голову с его плеча. В ее ушах до сих пор звучит его шепот – слов почему-то вспомнить не получается, будто они, слова эти, сразу мимо уха попадали в сердце, и что-то делали с ним. И его взгляд… Его тепла так много, что Милана снова утыкается лицом в Марата – только в этот раз в шею. Кладет ладонь на грудь, прижимает, гладит, наслаждаясь тем, как слегка колются короткие густые волоски.
И, окончательно осмелев, закидывает на его бедра свою ногу.
Мой. Ты мой. Ты только мой.
А вслух она произносит чуточку иное. Куда-то туда, между шеей и ухом.
– Да, теперь я точно знаю, что я тебя люблю.
И снова она оказывается в его руках. Господи, голый Марат, кажется, еще больше, чем одетый. Или просто ей мало рук, чтобы обнять его всего так, как ей хочется – широченные плечи, мощную, обильно покрытую темными волосками грудь, могучую спину и даже то, что ниже этой спины – хотя Марат, кажется, не привык к таким прикосновениям.
Ничего не знаю. Ты сказал, что я твоя госпожа. Где хочу, там и трогаю. И она прижалась, оплела, погладила руками все, до чего дотянулась. И замерла.
Еще одна порция теплой тишины.
