Убивень носил бороду, понятно, не свободно развевающейся, а замотанной вокруг головы в виде тюрбана. Пятидесятисаженную длину этой бороды, росшей почти три сотни лет, окружающие могли оценить, лишь когда Убивень мылся или стриг волосы выше ушей.
При закатывании раскалённого мяча головой якудзуны тюрбан из бороды оказался частично сожжённым и растрепался. Но предмет спеси Убивня всё ещё не был уничтожен.
Дабы унизить противника навсегда — ведь даже болеклиника способна восстанавливать лишь живые ткани, а не волосы, — Мишка снял верхние, старые витки бороды Убивня, нашёл под ними самые новые, недавно выросшие участки волос и перебил их секирой. После чего положил кольца отрезанной бороды на поверхность арены и мелко изрубил их.
Из стальной двери вышли помощники главного судьи и унесли обезбороженного Убивня с арены — в болеклинику на излечение.
Из другой стальной двери появился верховный жрец Менделенин, окружённый прислушниками. Он осы́пал Мишку крививками из божьей коробки и громко вопросил:
— О любимец Святонаила, о побивающий лихо, есть ли у тебя заветное желание? Говори, оно будет исполнено…
Ради того, чтобы услышать этот драгоценный вопрос, Мишка и напрягался все последние месяцы.
— Ваше Многочестие, заветное желание у меня, конечно, есть, — поклонился он богомистру. — Но можно я сообщу о нём через несколько дней?
Найдя рядом с полем подходящие деревца́, Мишка срубил их и достал из мешка железный сошник. Затем, повторяя производственную боговорку и используя складную длиннейку, долоток и хорошо заточенные остроме́нты, сделал соху-косулю самого свежего дизайна: с ограничителем углубления в почву. После чего запряг быконя и в течение дня распахал и засеял участки, где уже была скошена трава.
__________________________________________________________________________________________
На следующий день Мишка встал поздно: от вчерашней пахоты тело ломило вроде не сильно, но зато очень хотелось спать. Он сходил к раздаче петербулок, получил там от Утильды и Мутильды пищёнку из макароллов с луксусом на наливковом масле и, насытившись, поплёлся обратно в гостевой недоскрёб.
Проходя мимо зернохранилища, Мишка услышал знакомые звуки визгливой музыки. От нечего делать он побрёл в сторону звуков и на главной улице единца увидел сопровождаемую музыкантами процессию девушек — совершенно обнажённых.
"Ага, — подумал Мишка, — вот, наверное, почему дикари называют себя Голосексуалистами…"
Он, разумеется, был не прочь безнаказанно полюбоваться на красивые тела и, поскольку девушки двигались в его сторону, присоединился к немногочисленным зрителям.
Восхищение вызывали все юные дикарки, но Мишкино внимание застряло на красавице с самой тонкой талией и с полными прямыми ногами при узких коленях.
Когда девушка подошла ближе, Мишка отметил её округлые груди с высоко расположенными сосками, длинную шею и небольшую голову. А затем увидел, что у дикарки странно трепещут ресницы огромных миндалевидных глаз.
Вместо обычного однократного мигания девушка проделывала три-четыре быстрых взмаха ресницами, а затем несколько секунд как ни в чём не бывало спокойно смотрела на окружающий мир. Это нервное трепетание напомнило Мишке, обретавшему всё больший восторг, порхание бабочки.
Пока дикарка приближалась, Мишка успел рассмотреть её накудренную причёску, полные яркие губы и прямой нос с тонкими ноздрями. Девушка поравнялась с Мишкой, и стало видно, что у неё ещё и выпуклые ягодицы.
— Весь набор, сдохнуть мне на этом месте… — пробормотал Мишка по-расселянски вослед дикарке: такой бешеной красоты он не видел даже на старинных картинках.
Разумеется, Мишка слышал от Менделенина, готовившего его к поездке: мол, у дикарей есть древний обычай устраивать шествие голых девушек в знак того, что они достигли брачного возраста. Но всё же никак не ожидал, что это шествие будет выглядеть столь волшебно.
— О архиблагой Сукинберг, — Мишка обернулся и увидел стыдливо опечаленную Молотильду, — не судите наше племя строго: сие всего лишь местный праздник, ежегодный Девицит. Каждая подросшая девушка в этот день обязана быть памятником одежде…
— Эй, Терпсихоза хренова, — раздался с другой стороны улицы окрик Всёониста, — ты куда унесла танцевалограмму?
— Простите, о архиблагой Сукинберг, — развела руками Молотильда, — пойду устраивать эти танцентрические круги…
Распираемый мыслями о прошедшей мимо юной полонезийке, Мишка махнул рукой на предстоящие сельхозработы и направился в ту сторону, где исчезала процессия девушек.
Оказалось, что сразу за околицей единца на большой плащади, разложенной прямо на траве, дикари устроили праздничный объед. Мишку окончательно восхитило то, что блюда на объеде разносили так и не одевшиеся участницы процессии.
