— Не говори, не говори, не нарушай клятву!.. и без слов твоих я в этом уверена. Да, твоя правда: зачем ты меня покинул, Сервилий?! зачем ты не приехал сюда?! разве ты не знал, что я здесь?
— Я это знал, но думал, судя по письму твоего дяди, что та спокойна и даже очень счастлива, ставши невестой Октавия.
— Без тебя, Сервилий, я нигде не могу быть счастливой.
— Поздно мы объяснились, Аврелия!
— Нет, не поздно. Я счастлива тем, что ты примешь мой последний вздох; я счастлива тем, что умру подле тебя, прощенная и любимая тобой.
Клелия и Росция, обнявшись, плакали, стоя поодаль от ложа; они плакали слезами радости.
Подслушивая у двери в сенях, также обнявшись, плакали Барилл и Катуальда; они плакали слезами горя, готовясь войти в залу и разделить с господином честь принять последний вздох своей подруги детства.
— Если б я это знал, — сказал Нобильор, поместившись на кресло, оставленное актрисой, — я не допустил бы тебя умереть. Это новое горе я не переживу. Я последую за тобой, Аврелия, в мир теней. Ах, как я мог быть счастлив!
— Если б можно было воротить истекший час, и я была бы счастлива… долго… долго… как мне теперь хорошо, Сервилий… здесь… с тобой! — шептала Аврелия.
— Будьте же вы оба счастливы много лет на земле! — сказала Клелия, заливаясь слезами — никто вас не гонит со света, никто вас не посылает в мир теней; рано вам туда отправляться. Лучше отправляйтесь отсюда в вашу провинцию и живите спокойно.
— Клелия, ты дашь мне противоядие? — спросила Аврелия радостно.
— Не надо. Бедная кузина из провинции! если бы не Росция, то, — клянусь всеми собаками всех героев мифологии, — я не знала бы, что мне с тобой делать. Попадала ты, горемычная, из одной беды в другую, потому что не хотела ни повиноваться отцу и полюбить выбранного им для тебя человека, ни откровенно советоваться с друзьями. Росция наконец научила меня дать тебе вместо яда мое притиранье из миндаля… я боялась, что ты зачахнешь у меня или на самом деле отравишься.
— Эврифила! — воскликнул Нобильор, протягивая руку, — этот твой благородный поступок…
— Заглаживает мою прошлую вину? — спросила Росция.
— Да, я прощаю тебя; будем отныне друзьями!
Они горячо, дружески пожали руки.
— Ты кого-то прощаешь, господин; прости и меня, — сказала Катуальда, высунув из-за портьеры свою рыжую голову.
Аврелия подбежала к подруге и они обе стали целоваться.
— За! что мне тебя простить, Катуальда? — спросил Нобильор.
— За мои новые плутни; без плутней я не могу жить, господин. Я лишила нашу милую Аврелию ее приданого, потому что не хотела, чтоб она вышла за какого-то Октавия.
— Что же ты сделала, плутовка?
— Я одна знала, гае старый господин хранил свои деньги, которых не могли расхитить у него. Я подсмотрела однажды ночью, как он их прятал в свой тайник, под каменную кровать.
— В самом деле?
— Я одна знаю, какой камень и каким образом надо повернуть. Там, конечно, лежит и копия с его завещания, удостоверяющая, что это наследство Аврелии, и все расписки денег, отданных в долг, и все драгоценности. Там они не могли ни сгореть, ни быть найденными разбойниками.
— Твоя эта услуга неоценима! — сказал Нобильор.
— Катуальда, я щедро награжу тебя, — прибавила Аврелия.
— Мне не нужно никакой награды, потому что я сумею разбогатеть, как только захочу, — возразила Катуальда, — вместо награды, сделайте мне одно удовольствие…
— Какое?
— Прощена я за мои плутни; прощена и госпожа Росция за какие-то прегрешения; прощена и Аврелия за ее несчастные проказы… верно, боги эту ночь назначили вам для прощения… простите же и Люциллу с ее Фламинием!.. если б они не сбили Аврелию с толку…
— Не была бы она моей, а вышла бы за Октавия, — договорил Нобильор. — Да, я их прощаю, лишь бы только они к нам на глаза не являлись.
— А ты, Аврелия? — спросила Катуальда.
— Прощаю и я.
Все были до того взволнованы радостным событием, что не слышали, как вошедший раб-домоправитель уже в третий раз докладывал — мой благородный господин, Люций Фабий, просит мою благородную госпожу, Клелию Аврелиану, и гостей ее ужинать в его комнаты.
Все пятеро и плакали и смеялись в одно время.
Счастливый Сервилий Нобильор сидел подле своей невесты, слушая ее признания и рассказы о приключениях, боясь отойти прочь от нее, чтоб она не исчезла опять к какому-нибудь Фламинию; Клелия, Катуальда и Росция то бегали по комнате, то толклись на одном месте, бессвязно говоря, сами не зная, что: все говорили, никто не слушал.
Вбежавший Барилл наконец разрушил эту дисгармоническую гармонию общего счастья, дернув без церемоний жену за руку и сказав:
— Убирайся отсюда вон! — господам подали ужин, а ты задерживаешь их твоей болтовней.
Этот диссонанс заставил всех опомниться и внять докладу домоправителя.
— Человеку некогда думать о еде и сне в часы блаженства, — сказала Клелия, — вы, влюбленные, сыты вашей любовью, но ведь моя-то любовь не здесь, а в столовой; сжальтесь теперь надо мной, ведите меня к моему Фабию.
— До свидания, благородная Клелия! — сказал Нобильор, уходя, — прощай, моя Аврелия!
