— Перестань!.. этого никогда не будет. Скоро настанет день, Нарцисс, когда ты сам назовешь Аминандра другом.
— За что?
— Я теперь этого не скажу. Он не разбойник; он бросил это занятие.
— Кто же он?
— Мститель.
— Чей?
— Тех, кто его нанял, — уклончиво ответил певец, не желая продолжать такой разговор, — тебе тепло? пещера нагрелась от костра.
— Да, мне тепло. Если б мне пришлось всю жизнь прожить в такой пещере с тобой… ты был бы ко мне добр, как теперь… если б никогда это не изменилось…
— Ты был бы счастлив?
— Вполне.
— Не верю. Если б тебе вдруг представилась возможность разбогатеть, — ты бросил бы и меня и пещеру, оделся бы в золото, добыл бы не тот кальдарий, из которого пили Нин с Семирамидой, а который Девкалион и Пирра во время всемирного потопа на своем корабле возили. У зятя Семпрония, говорят, была такая диковина.
— Нет, я не хотел бы разбогатеть. В чертогах бывают горести и дорогое вино смешивается со слезами; сладость любви отравляется изменой или разрушается врагом; верная дружба прочнее любви. Но я никогда не разбогатею.
— А если бы это случилось? если бы мы спасли Семпронию жизнь и старик взял меня вместо сына?
— Я не хотел бы этого. Богатство, соблазн, коварство друзей, угрозы, долги… Катилина… ах, не хочу, не хочу!.. друг, не покидай меня!
Он начал бредить и скоро уснул.
— Нарцисс, друг, ты зарю проспал; уже солнце высоко, — сказал певец утром.
Невольник открыл глаза и увидел певца, сидевшего подле пето. На полу около постели стояла кружка с молоком и лежал кусок хлеба.
— Я уж позавтракал, — продолжал певец, — мне было жаль будить тебя. Тебе легче?
— Припадок кончился. Как ты добр, мой господин и друг! я очень люблю молоко, но уж давно не пил его… я пил только мутную воду.
— Позавтракай, и пойдем вон отсюда; морской ветерок укрепит тебя, солнце пригреет. Мои слуги уже устроил и. тебе такое же ложе на берегу.
— Твои слуги невидимы, как духи.
— Ты сам не хочешь их видеть. Их много; вдвоем я не решился бы скитаться.
Они жили несколько времени, ночуя в этой пещере, а дни проводя на берегу моря, пока силы больного восстановились. Потом они ушли дальше, как давние друзья. Нарцисс побрел рука об руку с певцом, охотно вторя его тихому пению гимнов в честь красот природы, надежды и дружбы.
Три дня провели они благополучно, ночуя под открытым небом, но на четвертый невольник снова захворал.
Певец помогал другу, чем мог: — смачивал водой его голову, когда его мучил жар; старался его согреть, когда он страдал от озноба; растирал его больную грудь; перевязывал его руку.
С каждым днем певец замечал, как улучшалось здоровье его спутника, который мог и дальше пройти без усталости, и взойти на гору без одышки; видел, как улучшался цвет его лица, на котором бледность постепенно заменялась загаром и румянцем здоровья.
Он доставал для него все, что мог, чтоб его развлечь или угостить: отыскивал вкусные травы и коренья для похлебки, ловил устриц, выброшенных морем во время отлива. Его анекдоты и песни были неистощимы. Нарцисс нередко смеялся вместо того, чтобы грустить.
По мере того, как бродяги подвигались к югу, становилось теплее. Они тихо шли, часто живя на одном месте по три дня я больше, если находили удобную пещеру. От непогоды иногда они устраивали себе шалаш из ветвей тех деревьев, что не лишаются листьев на зиму в Италии; потом все это, шалаши и пещеры, стало ненужным, и путники спали под открытым небом.
Певец сплел из соломы шляпу и надел на свою голову для зашиты глаз от лучей солнца, потом начал плести другую.
Мечтательная, меланхолическая натура Нарцисса нашла себе удовлетворение в этой скитальческой жизни, полной лишений, вознаграждаемых взаимной дружбой. Он больше не говорил с певцом о Люцилле, не думал больше ни о прошлом, ни о будущем, потому что его настоящее было очень хорошо.
— Друг, — сказал он однажды певцу, завтракая с ним на берегу горной речки, — я теперь совершенно здоров. Позволь помогать тебе; я хотел бы чем-нибудь выразить тебе мою благодарность.
— Рисовать тебе здесь еще нельзя, ответил певец, — сплети мне новую сумку.
— Я не умею.
— Ухитрись!
Нарцисс несколько раз принимался плести сумку из тонкой древесины, но ничего у него не выходило, пока певец не научил его. Весна наступила; по лесам зрели ягоды, росла свежая зелень. Аминандр приносил рыбу, пойманную его невидимыми слугами, доставлял дичь, горох, бобы и др.; бродяги не терпели голода; они, подходя к Байям, расположились ночевать в лесу, устроив себе постели из травы и мха, на что разостлали свои ветхие плащи.
— Я кончил мою сумку, — сказал Нарцисс.
— Грубовата, — ответил певец, — привыкнешь работать, тогда будет выходить лучше. Надень ее на меня сам; это твой первый подарок мне.
Нарцисс надел сумку на плечи своего друга; тот поцеловал его за подарок.
— Я также сейчас окончу мою шляпу, — сказал он, — эту шляпу я сплел для тебя.
— Но раб не имеет права накрывать голову шляпой, — возразил Нарцисс, — рабу нужен колпак.
