— Ты все время молчал; неужели ты боишься твоих мучителей до сих нор?
— Мой голос меня выдаст.
— Друг, голос — не опасный изменник, когда прочая обстановка надежна. Я много раз пел и говорил с людьми, которые разорвали бы меня, как собаки, не будь на мне мой парик, да все сошло с рук благополучно, Надень я белокурый парик, — пропала. бы моя голова.
— Ты не злодей и не волшебник.
— Я признаю только одно волшебство: силу воли и разума.
Бродяги продолжали свой медленный путь на юг, ночуя в шалашах и пещерах. Нарцисс теперь уже разделял все труды своего друга: носил половину пожитков в сплетенной им самим сумке, выучился варить похлебку, рубил хворост для костра и чинил свое платье. Друг с незаметной постепенностью свалил на него всю черную работу, которую простак исполнял с удовольствием, стараясь угодить другу. Это отвлекло его от всех размышлений о своем прошлом, будущем, о личности товарища и т. п.
Чем дальше они шли, тем местность становилась пустыннее и безлюднее; они видели явные следы разбойничьих нападении: сожженные дома, потоптанные нивы и виноградники, вырубленные сады; попадались им и тела замученных людей. Однажды они нашли кучу рассыпанных денег, вероятно, оброненных второпях пьяными грабителями.
— Поднять? — спросил Нарцисс.
— Оставь, — возразил певец, — наживем и без этого.
Никто их не обидел; два раза встретились им толпы таких же оборвышей в заплатах, как они сами; на вопрос, кто они и куда идут, певец отвечал, что они рабы-беглецы, идущие к товарищам в шайку Спартака.
— Если б на нас был пурпур, мы не могли бы так бесстрашно идти, — сказал певец товарищу однажды вечером, когда они, пройдя Неаполь, вступили в округ Нолы.
— Да, — ответил Нарцисс, — иногда рубище нищего приятнее.
— Ты сирота, Нарцисс?
— Да; у меня нет на свете ни тех, кого я любил, ни тех, кто любил меня. Я гоним Роком.
— Я тоже гоним Роком; я не сирота; у меня есть люди, близкие мне, любящие меня, но я должен скрываться от них под этим париком и чужим именем.
— Потому что ты преступник?
— Да, я — убийца и изгнанник.
— Я тоже убийца.
— Мы птицы одной стаи. Рок соединил нас, товарищ; может быть, он перестанет гнать нас, пригнавши одного к другому. Что прошла, Нарцисс, того не воротишь. Постараемся заменить друг другу тех, кого мы любили, насколько это возможно в нашей горькой, нищенской доле.
— Не было дня, когда я не молился бы за тебя, Электрон, с тех пор, как брожу с тобой. Ты не воспользовался твоими правами господина надо мною не мучил меня, хоть и казался разбойником.
— А теперь кем я тебе кажусь?
— Добрым гением моей Жизни.
Певец глубоко вздохнул.
— Я сделал хоть одно доброе дело в моей жизни, — сказал он, — ты совершил убийство из-за денег?
— Нет, по внушению одного ужасного человека, увлекшего меня на путь порока.
— Я также совершил одно в минуту отчаяния, но другое… ужасно вспомнить!.. ради шутки.
— Ради шутки?!
— Молодость не разбирает, чем шутит, мой друг.
— А еще? ради денег?
Певец вздохнул и не ответил.
Они вошли во двор разоренной усадьбы.
Груда обвалившихся камней и бревен показывала, что здесь когда-то было огромное здание, от которого уцелела только самая малая часть.
— Переночуем здесь, — сказал певец, вводя Нарцисса под своды.
Сова с диким завываньем вылетела оттуда; летучие мыши с писком летали под потолком.
— Осторожнее, Нарцисс!.. тут можно провалиться в подвал. Дай руку!
— Здесь страшно… я знаю, чей это дом.
— Я также знаю: Тита-Аврелия-Котты. Нарцисс, я убил Котту.
— Ты?.. ты тогда был в шайке Бербикса и Аминандра?
— Ах, моя рука не делает промахов, а совесть не дает мне покоя!
— Ты поразил его мертвого. Я знаю, что он умер прежде нашествия разбойников.
— Это правда… но…
— Мне говорили очевидцы.
— Он умер от любви… я виноват в этом.
— Припоминаю… ты когда-то говорил мне.
— Вот его кровать. Сними это бревно; я тебе помогу; это упавшая балка. Сгребем этот мусор… старик сожжен в постели; поищем его кости и зароем… его тень преследует меня.
Из-под мусора выползла маленькая змея и с шипеньем уползла в провал под пол.
— Вот череп, — сказал Нарцисс.
— А я отрыл его ноги, — прибавил певец.
Они нашли все, что было цело от обгорелого скелета старика, положили в свои плащи и вынесли в сад.
— Где же мы погребем его? — спросил Нарцисс.
— Здесь, под стволом этой обгорелой старой мирты, под большим камнем, — ответил певец.
Он подрыл с помощью своего широкого ножа землю под камнем, положил туда кости и снова засыпал, а потом вырезал на стволе обгорелой мирты надпись: «Здесь покоится прах римского сенатора — плебея Тита-Аврелия-Котты; он схоронен его убийцей».
При свете луны Нарцисс видел, как слезы текли из глаз бродяги, стоявшего на коленях, видел, как он поцеловал обгорелый череп и прижал к своей груди; ему послышалось, будто певец шепнул:
— Прости, прости меня!
— Пойдем отсюда, — сказал певец, — здесь нет ни одной удобной комнаты для ночлега: все разрушено.
