— Певец, ты тронул меня до глубины души! — вскричал старик, заплакавший с самых первых слов песни, — я прощаю тебя за то, что ты разбил этот кубок. Скажи, мне, что просишь ты за эту песню?
— Не дорого, почтеннейший, — ответил бродяга с прежней дерзкой улыбкой, — господа, твои собеседники, дадут мне по монетке, а ты дай мне на память вот это колечко. Я подарю его моей сестре; она тоже из актрис.
— Скорее миллион дам, чем это кольцо.
— Дай, почтеннейший!.. оно не дорого; на нем амурчики вырезаны по золоту; оно очень понравится моей Катуальде.
— Катуальде?! — спросил Семпроний, взглянувши пристально в лицо певца.
Бродяга смело выдержал этот испытующий взор.
— Да, почтеннейший; это Сервилия-Катуальда, отпущенница, служащая в театре.
— Бери, — сказал Семпроний, отдав перстень и едва владея собой от мысли, взволновавшей его сердце, — ты… ты…
— Я, пожалуй, еще спою для твоих гостей.
— Твой голос… твое лицо… — прошептал он.
— Твоя дочь была славная матрона, щедрая; она выучилась многим песням от меня, почтеннейший; она со мной познакомилась задолго до своей смерти.
— Приходи завтра ко мне.
— Нет, господин патрон; я завтра уйду отсюда. Ты посулил мне миллион вместо кольца; на что он мне? с деньгами-то ограбят или обыграют, а колечко при мне останется.
— Куда же ты уйдешь?
— Сам не знаю, куда. Пойду на юг. Без денег, в бедной одежде никто меня не тронет; скорее помогут, чем обидят. Не будь твоя дочь богата, не пришлось бы ей утопиться; не будь она красива, — тоже не пришлось бы покончить с жизнью так рано. А я слыхал, почтеннейший, чудеса такого рода: бросится женщина в море, а корсары ее выловят и продадут… это хуже смерти.
— Певец, ты говоришь мне что-то вроде загадки.
— Не загадка это, а бывалое, Электрон, — говорила мне много раз твоя дочь, — хотела бы я быть на твоем месте; ходила бы я невредимо среди моих врагов с сумкой и лютней, и плела бы сети их гибели. Поди к моему отцу, когда меня не будет на свете, и помоги ему отмстить за меня.
Он обошел всех гостей с низкими поклонами, получил несколько монет и подошел снова к хозяину.
— Странный ты человек! — сказал Семпроний, не сводя глаз с бродяги, — я хочу познакомиться с тобой ближе. Приходи завтра.
— Не могу, почтеннейший. Мы еще увидимся. Побывай в Помпее; я тоже там буду скоро. Я, может быть, остался бы, но у меня есть товарищ, который не может оставаться здесь. Он болен, ранен в правый локоть.
— Певец!
— Прощай!
Певец ушел, а Семпроний зарыдал.
Никто не слышал, что говорил певец Семпронию, и все подумали, что он ему наговорил дерзостей, но старик не решился наказать человека, упомянутого в завещании его дочери. Одна Росция этого не подумала. Все сошлись вокруг старика и стали расспрашивать, но он ничего не отвечал, зарыдав истерически, как женщина. Когда его рыдания утихли, он сказал мрачно: — Росция, коварная!.. это все по твоей вине!.. позор мне, позор хуже горя!.. приведи негодяя, вороти!.. я должен говорить с ним. Друзья, уйдите, уйдите!
Певец воротился, а гости немедленно сели на галеру и уплыли в Рим, недоумевая, что такое сталось с их другом.
Певец вошел с Росцией, но через час вышел с Семпронием. Они вдвоем почти всю ночь ходили по аллеям парка, тихо говоря.
