У певца рисунок вышел лучше по отделке, но не было такой удачной группировки предметов, как у Нарцисса, который теперь всей душой отдался фантастическим грезам, совершенно чуждым практическому уму певца.
Дни пошли за днями, мирные, счастливые дни, и ночи, полные спокойного сна.
— Ах, как здесь хорошо! — сказал однажды Нарцисс.
— Правда, друг?.. лучше, чем в палатах? что палаты и чертоги!.. то ли дело леса и горы, костер, над которым варится похлебка или полента!.. ни зависти, ни. вражды мы не знаем; не боимся мы в этой пещере никакого Катилины; никто не убьет нас и не отнимет у меня тебя, мой милый друг.
Он поцеловал своего друга.
— Ах, как я счастлив!.. а ты, Нарцисс?
— Счастлив.
— Ты никого не любил кроме Люциллы?
— Не говори мне о ней!
— Ты любил ту, которая тебя не любила.
— О, мучитель!.. перестань!.. Люцилла…
— Любила своего кучера?.. ха, ха, ха!
— Если ты разбогатеешь, иди к твоей Лиде, а я останусь здесь, если Семпроний не узнает и не прогонит меня. Роскошь не даст мне покоя и дружбы, и ни одна женщина не заменит и не…
— Не полюбит тебя сильнее, чем твоя госпожа? простак!.. ей было только 15 лет; когда ты убежал от претора. Люцилла любила только своего мужа.
Друзья-отшельники жили в своей пещере, занимаясь живописью, плетением корзин, рыболовных снарядов, уходом за виноградом, там и сям посаженным ими около деревьев.
Однажды они сидели за ужином, толкуя о своих новых работах; около входа раздались шаги, сильные руки раздвинули плющ, и в таинственное убежище проник впервые непосвященный в их тайны человек.
— Ах! — вскричал Нарцисс с ужасом, — это претор!
— Ах! — вскричал Электрон с радостью, — это мой благодетель!
— Гистрионы[47], — сказал Семпроний, остановившись у входа, — я случайно открыл ваше жилище, увидев сквозь плющ огонь.
Старик вошел, сел около стола на грубый стул и, насмешливо оглядывая внутренность пещеры, сказал: — Забрались же вы в славную трущобу, гистрионы! живете вы… «где козлородному, роду едва проходим проход»[48].
— Что ж делать, господин претор, — ответил Электрон, — «живи, как можешь, если нельзя, как хочешь»[49].
— Я уж давно не претор, — сказал старик, — а все меня так величают в память прежних моих счастливых лет, точно человека, бывшего консулом один год, всю жизнь потом величают консуляром. Ну, гистрион, давай ужинать!.. что это у тебя? кисель из пшеничной муки? а кто варил?.
— Я варил, милостивый патрон.
— Ты… а пауки туда не попали с этих стен?..
— У нас чисто в пещере, господин. Зачем попадет паук, в кисель!
— Девушки в провинции, говорят, угощают старых, немилых женихов киселём с пауками и всякой всячиной.
— Мы не девушки, господин. Этот кисель сварен мной для товарища. А вот печеные каштаны и ягоды.
— Что ж твой товарищ забился в угол? Эй, рыжий парик! иди-ка сюда!. Я буду есть, а вы меня забавляйте. Пой, рыжий; как тебя зовут?
— Нарциссом, милостивый претор, — ответил из угла отшельник; он взял лютню, подошел, дрожа всем телом, к неожиданному гостю и спросил: — Что прикажешь мне петь, могущественный Семпроний?
— Пой, Нарцисс, песню про Нарцисса, которую у меня пел твой друг.
Взяв дрожащими руками несколько аккордов, Нарцисс запел:
Это был переложенный в стихотворение миф о себялюбце Нарциссе, который, никого не любя, только увлекал своею красотою и обманывал нимф. Одна из них, Эхо, до того страдала от безнадежной любви, что все её воздушное существо растаяло и от нее остался только один голос, откликавшийся Нарциссу в лесной глуши. Боги наказали эгоиста: он влюбился в самого себя и был осужден сидеть на берегу потока в лесу и смотреть на свое лицо, отраженное в воде, пока не превратился в цветок нарцисс.
Отшельник пел свою песню раздирающим уши голосом, похожим больше на карканье вороны или скрип колес, чем на мелодию.
— Что ж ты поешь, точно преступник на пытке? — спросил старый претор, пытливо глядя на певшего исподлобья.
— Мой товарищ нездоров, господин, — сказал Электрон, взял лютню, весело вспрыгнул на другой стол, стоявший у стены, и, приняв живописную позу, как на сцене, сидя на столе и свесив ноги, запел звонким, мелодичным альтом миф об Альционе:
