Все это было теперь в самом жалком виде; вазы и статуи были давно проданы, кроме двух-трех несчастных экземпляров, успевших повредиться до продажи и таким образом уцелевших. Одна из них, безрукая и безносая, жалобно глядела на разоренные руины, из года в год покрываясь плесенью и мхом.
На крыше, благодаря климату юга, уже. успели вырасти деревья и масса ползучих растений, гирляндами свисавших вдоль стен. Одни из окон были заколочены, из других торчала солома, в третьи свободно врывался сквозной ветер и гудел в пустых комнатах, из которых была вывезена вся мебель, сколько-нибудь годная для продажи. Роскошный парк, некогда окружавший усадьбу, был вырублен, огород заброшен; в нем зеленели только три-четыре грядки, возделанные заботливой рукой рабов — сторожей поместья, живших тут. В нижнем этаже дома, в трех комнатах, еще годных для жилья, по временам жила Мелхола, дочь еврея, владевшего Риноцерой. Она укрывала иногда Фламиния, когда ему приходилось спасаться от своих других кредиторов. Из Нолы он спасался в Неаполь, из Неаполя — в Рим, оттуда в деревню и т. д., пока не наживал денег и не заставлял ростовщиков оставить его ненадолго в покое.
Фламинию было только 24 года, а он успел уже совершить великие подвиги на житейской арене среди ростовщиков и женщин. Женившись 19 лет по выбору отца, он через год убил жену и своего соперника. Женившись во второй раз, он развелся с женой, промотав ее приданое. Кроме этого, он уже успел растратить до Последней монеты по очереди три больших наследства — после отца, дяди и дедушки.
В Риме у него был огромный дом, полный всевозможных редкостей. Там хранилась палица Геркулеса, меч Аннибала. щит Александра Македонского, шлем Гектора, стул и прялка Елены Спартанской, ложка Ромула и т. п. диковины, за которые счастливый обладатель заплатил баснословные суммы денег, нимало не усомнившись в их подлинности.
В первой комнате, куда вошли приехавшие, была кухня; стоя пред очагом, Мелхола усердно занималась приготовлением ужина для многочисленного общества при помощи всех своих пяти рабов.
В следующей комнате шел уже в полном разгаре пир. Оттуда неслись крики беспрестанных заздравных тостов, к которым нередко примешивались тосты совершенно противоположные, — за чью-нибудь погибель. Резко раздавался звук бросаемых игральных костей с возгласами гнева или взрывами хохота.
При появлении Фламиния и его двух спутников все вскричали: «Диктатор!» и полезли к бледному брюнету со своими тостами, наперерыв стараясь обратить на себя его внимание.
— Прочь, все прочь, я устал! — мрачно ответил он и уселся со своими спутниками отдельно от прочих ужинать в третьей комнате.
Члены союза продолжали свою пирушку; некоторые из них завистливым оком поглядели вслед Лентулу и Фламинию, почтенных дружбой предводителя, и таинственно зашептались между собою.
— За что такая честь этому болтуну? — говорил Курий про Лентула, давно ненавидимого им.
— Предпочтен даже мне! — воскликнул Цетег.
— А Фламиния он еще недавно просто презирал, — заметил Габиний.
— Я желал бы свернуть Лектулу шею… о, я сверну!.. не диктатор, так я сам помещу его в мои проскрипции! — шепнул Курий.
— Тише!
— Никого не боюсь!
— А я ненавижу Фламиния за то, что ему валится с Олимпа такое счастье, — сказал Цетег, — красавица и двести миллионов!
— Только не ему они достанутся, — перебил Габиний.
— Он нас тогда, пожалуй, покинет, — заметил Цетег.
— Разве это легко? — возразил Габиний, — попробуй кто-нибудь это сделать!.. разве наши кинжалы притупились?
— Разве перевелись невольники претора? — перебил в свою очередь Курий, — претор не простак.
— Его первого в проскрипции! — вскричали многие.
— Так он вам и дастся, как козел отпущения, на заклание! — дразнил их Курий.
— Ты что ль его защитишь?
— Да уж не пошел бы рисковать своею шеею.
— А если пошлют?
— За какую вину? На такие дела, есть у нас бандиты и провинившиеся члены.
— Ты уж много раз провинился твоей болтливостью.
— Лентул болтливее меня; его любят, его кормят за отдельным столом, а меня пошлют на верную смерть… нет, этому не бывать!
Продолжая свои жалобы, молодой человек сладко задремал над недопитым кубком.
Наскоро поужинав со своими друзьями, предводитель тайного общества велел им позвать к себе членов союза. Они вошли.
Люций Катилина (так звали главу прожившихся мотов) отпер секретный засов у стены и поднял две половицы деревянного пола этой комнаты. Под ними оказалась узкая каменная лестница, ведущая в подземелье.
Заперев окна ставнями и дверь комнаты, предводитель и вся шайка спустились под пол, зажегши несколько плохих сальных свечей деревенского изделия.
Подвал был довольно обширен и наполнен разными товарами в бочках и тюках.
Дети благороднейших фамилий Рима, благодаря своему мотовству превратившиеся в разбойников, заняли свои места на скамьях, стоявших рядами посредине подземелья одна сзади другой, как это было в сенате. Несколько поодаль на возвышении стояло каменное кресло, подобное курульному седалищу консулов и диктаторов.
Это была полная пародия на сенат Рима.
Заняв свое место, самозваный диктатор начал речь.
