Теперь она сама имела досуг, даже больше чем досуг: целые дни безделья в повозке. Это безделье она наполняла бесплодными стараньями разгадать странную тайну встречи с двумя всадниками, резко не похожими один на другого. Образ Сервилия Нобильора совершенно стушевался в мыслях Аврелии; ни одной минуты не посвятила она ему во весь день, не думала о нем и в следующие дни; она была совершенно поглощена новым волшебным миром, так внезапно раскинувшимся пред нею, и мечтала все время о таинственных проезжих, пока не приехала наконец в Рим, в дом своего дяди.
— Я принял Рим кирпичным, оставляю его — мраморным, — сказал император Август умирая.
В эпоху последнего века до Р.X., к которой относится наш рассказ, эту столицу мира, действительно, еще нельзя было назвать, как впоследствии, мраморной. Но, еще не перейдя границ роскоши, Рим того времени уже и не был слишком прост. В нем были дома из белого, желтого и серого камня без штукатурки и кирпичные, выштукатуренные дома, пестро окрашенные в разную краску.
Утратив прежнюю простоту, Рим еще не прославился роскошью, все равно как, лишившись своей прежней чистоты нравов, он еще не прославился пороком. Это была переходная эпоха; там все стояло на рубеже между старым и новым, не имея возможности возвратиться к первому, но еще не дерзая броситься к последнему. Там все было под сурдинкой: добродетельный человек не смел открыто проповедовать своих мнений, боясь, что их осмеют; порочный не смел, как впоследствии, открыто хвастаться злодеяниями. Все старались казаться людьми порядочными, хоть очень хорошо знали, что, нося маску этой порядочности, никого ей не обмануть, точно так же, как никто не мог обмануть и их.
Все знали все, что делают их ближние, но и все молчали об этом, если их не заставляли нарушить молчание крупным скандалом. Тогда все с негодованием отворачивались от человека, явно нарушившего благопристойность; скандалиста не принимали в хорошие дома, пока он не восстановит своей чести, не смоет пятна. Это было, однако, не трудно сделать: стоило отличиться на войне, пожертвовать крупную сумму в пользу бедных, отделать храм — и честь восстановлена. Иногда достаточно было даже женитьбы на особе из знатного рода.
Знатная родня, принимая отверженного, восстанавливала его честь, и никто уже больше не смел поминать о прошлых прегрешениях.
Квинкция Фламиния, промотавшего два приданых и три наследства, после его пятого разорения никто из лиц сенаторского звания не принимал, но никто и не говорил о нем; Фламиний как будто умер; умер он смертью птицы Феникс, сжегши сам себя, чтоб потом опять вылететь из-под своего пепла с новой славой на новых крыльях.
Люция Катилину также не принимали в домах порядочных людей за его чересчур близкое побратимство с ворами, разбойниками, корсарами и гладиаторами. Но Катилина был до сих пор, как во времена диктатуры Суллы, сенатором, заседал рядом с людьми вроде Помпея, имел право голоса и мог быть избранным в консулы или преторы, потому что ни в каком дурном деле его не могли уличить, а без улик, несмотря на самую дурную молву, нельзя было лишить его звания и прав.
Сулла, главный покровитель Катилины, умер.
Взоры всех и каждого с ожиданием устремились на нескольких знатных молодых людей, могших теперь сделаться главами партий.
Кто будет господствовать в Риме? кто одолеет на этой открывшейся арене? — это могло решить только будущее время, после похорон знаменитого диктатора.
Наскучив величием и властью, Сулла сложил с себя в присутствии народа знаки своего сана и удалился в свое поместье близ Путеоли. Там он вел самый мирный, сельский образ жизни среди своей семьи, занимаясь охотой, рыбной ловлей, писанием своей автобиографии и юмористических повестей, которые читал своему другу, старому трагику Росцию, не намереваясь возвращаться в шумный водоворот политической жизни.
Пока был жив этот знаменитый, могущественный человек, никто не дерзал быть преемником его власти и славы в Риме.
Он умер… он умер, оставив Риму наследство в лице восстановленной им аристократии, имевшей многочисленных, тайных и явных противников, как и всякое учреждение, введенное насилием. Кто были эти противники? До времени это было тайной, а покуда Рим только знал, что под этим величественным зданием таится ужасный вулкан, готовый к взрыву.
Не было ни вождя, ни идеи, явно высказанной против установившегося порядка вещей, но каждый римлянин сознавал, что если не сегодня, так завтра все здание, воздвигнутое Суллой, рухнет, быть может, задавив своими обломками многих, невинных вместе с виновными.
Марк Катон, идеалист по принципам, мечтал о восстановлении древних законов и быта римлян; надеялся воскресить то, что на веки умерло.
Цетег со своей возлюбленной Прецией лелеял иные надежды. Это был один из усердных слуг Мария, изменивший ему и пользовавшийся милостями Суллы, подобно Катилине, как ловкий доносчик и интриган.
Сообщник злодейств Катилины, Цетег мечтал о новом терроре.
