– Светомаскировка, запрещено ночью зажигать электролампочки, – сказала Олеся, заметив его удивленный взгляд. – Говорят, так шпионы подают знаки немецким летчикам. Киев почти каждый день бомбят, – грустно вздохнула девушка, – ваш бориспольский аэродром тоже несколько раз атаковали. В дом, где жила моя подруга, бомба попала, все погибли. Только на третий день из-под руин тела вытащили и похоронили. Кругом сплошные разговоры о конце света, никто ничего не знает, в газетах только агитационные и геройские статьи. Позавчера соседа арестовали за то, что не сдал радиоприемник. Боже, как страшно жить в неведении.
Иван нежно погладил Олесю по голове.
– Надеюсь, выстоим и скоро погоним немца обратно в Германию.
– Многие записываются в истребительные батальоны, им там даже какое-то старое оружие дают. – Станислав Борисович, заварив травяной чай, стоял около примуса и взволнованно теребил в руках ложку. – Но разве не дело армии защищать таких, как мы? И что будет, если все возьмут в руки винтовки? Кто будет печь хлеб или ремонтировать паровозы?
Пока пили ароматный, пахнущий летними цветами чай, старались не говорить о войне, но неопределенность, словно назойливая муха, так и витала в воздухе. Отвлеченный разговор не клеился, всё пытаясь перетечь в события последних дней.
– Как хорошо, что у супруги нервы крепче каната, спит себе спокойно, и ее не тревожит наша болтовня, – пытался шутить Станислав Борисович, но по лицу было видно, что он очень взволнован.
Решившись, Иван потер лоб и пристально взглянул на отца возлюбленной.
– Много беженцев. Бабы, дети стараются уйти подальше от войны. Может, вам тоже куда-нибудь уехать от греха подальше? Непонятно, докуда немцы дойдут. Потом вернетесь, как всё успокоится.
– Как это, уехать? Вот так просто всё бросить и уехать? – Станислав Борисович тяжело вздохнул.
– По крайней мере, на востоке вы будете в безопасности. А работу везде можно найти, столько мужиков на фронт забрали, рук точно не будет хватать. По мере приближения фронта к Киеву здесь будет становиться всё опаснее. Сами говорите, что бомбят часто. А ведь летчику не видно, в казарму он свою бомбу швыряет или в жилой дом. Да и вдруг фрицы сюда придут? Что потом делать? – Иван хватался за любой аргумент, чтобы убедить Станислава Борисовича решиться на отъезд и тем самым оградить Олеську от ужасов войны. – Да, на чужбине будет нелегко, но там не взрываются дома и не погибают люди.
– Ты прав, никто не знает, как далеко прокатится эта война. В любой момент с востока могут ударить японцы, с юга – турки. Финны уже с севера на Ленинград и Карелию жмут. Так и будем бегать от одного огня к другому? – Станислав Борисович покачал головой. – Ну а люди? Ты обратил внимание, что они уже давно перестали улыбаться?
– Враг придет – зверствовать будет. Наслушался я от беженцев и окруженцев, что немцы творят. Никому спасу не будет. Такая беда идет, хуже еще не было на нашей земле, – не сдавался Иван.
Но и Станислав Борисович не отступал:
– Ты что, немцы – они же цивилизованные люди! Разве они могут поступить с мирным населением по-звериному Пережили же в двадцатые и кайзеровцев, и поляков, и петлюровцев с другими бандитами. Так что и сейчас проживем как-нибудь. А бежать в неизвестность не буду, и семью не пущу. Никому мы не нужны, ни здесь, ни там. Дома хотя бы стены родные, помогут.
– Папа, сам же рассказывал, как кайзеровцы вламывались в дома и грабили жителей, – поддержала Ивана Олеся.
– Время такое было! Империи рушились, мир менялся! Сейчас всё по-другому должно быть, столько лет прошло, цивилизация сделала большой шаг к гуманизму.
Они долго спорили шепотом, но хозяин дома оставался непреклонен и не желал даже слушать об эвакуации.
В середине ночи он стал зевать, ненавязчиво намекая гостю, что пора и честь знать.
Иван встал.
– Что-то засиделся я у вас. Пойду, пока не схватились. И всё-таки, Станислав Борисович, я надеюсь, что вы еще раз всё обдумаете.
– Хорошо, обязательно, – кивнул тот, – а сейчас давай тебя выпущу. – Он подошел к двери, приоткрыл ее и некоторое время всматривался во тьму. – Вроде тихо. Время нынче неспокойное, надо быть настороже.
Смущенно поцеловав Олесю в щеку, Иван тяжело вздохнул и вышел, стараясь не думать о слезах, блеснувших в глазах девушки.
К 26 июля в Борисполе из 204-й воздушно-десантной бригады собралось всего 796 человек, треть от предвоенного штата. Командование корпуса планировало пополнить десант и впредь использовать его только по прямому назначению.
