«Надеюсь, летчики глазастые будут, заметят», – подумал, пробираясь обратно. Доложив о выполненном задании, Иван вернулся в свой окоп, думая, как выпросить у старшины новую рубаху.
Вскоре послышался гул тяжелого бомбардировщика. Какое-то время самолет кружил неподалеку, а затем улетел обратно, не сбросив ни одной бомбы.
– Твою мать! – матерился ему вслед Солоп. – Ближе, ближе надо было, придурок! Здесь немцы! Неужели не видно?
Получив очередную взбучку от командования, Петр Тихонович приказал готовиться к новой атаке, назначив ее на вечер.
Однако, когда солнце практически скрылось за деревьями, немцы открыли шквальный огонь из орудий и минометов, словно разгадали намерения комбата. Снаряды и мины рвались без остановки, ломая в щепки большие деревья, снося любые укрытия, где можно было спрятаться и переждать огненную бурю, несущую смерть всему живому. Видимо, враги решили уничтожить здесь всё, что могло хоть каким-то образом помешать постройке моста через реку.
Десантники, прижавшись друг к другу и наклонив головы, на которые с каждым новым взрывом сыпался сухой песок, прятались от налета в наспех вырытых норах, молясь, чтобы случайный снаряд прямым попаданием не разворотил их, превратив ее в братскую могилу. Вместе было легче пережидать творящийся ад, не то что в своем одиночном окопчике, в котором ты словно отрезан от мира. И не столько боишься пуль и осколков, сколько пугаешься собственных дум, гонишь их от себя, а они, словно настырные вши, продолжают кусать, бередить душу: «Эй, посмотри, все уже отступили, ты пропустил сигнал и остался один. Один против этой армады, которая сомнет, сотрет тебя в порошок, превратит в кровавое месиво из мяса и костей. И никто никогда не найдет твою могилу. Встань, беги, догони их». Мысли клокочут в голове, подгоняют, подталкивают. Но стоит поддаться, запаниковать, привстать, как тут же можно схлопотать пулю в лоб. Сколько уже товарищей погибло вот так, ни за понюшку табаку, просто решив увидеть то, что творится вокруг, наплевав на элементарную военную истину: не высовывайся без команды.
– Федор, ты крестишься, что ли? – прокричал Сашка Полещук, боковым зрением заметив короткие частые движения руки своего соседа.
– Ага, – кивнул тот. – Богородица, спаси и сохрани, – продолжил молиться Федор.
– Так бога же нет, забыл? – Сашка отряхнул с каски новую порцию песка. – Ты ж комсомолец, атеист.
– Да пошел ты, – выругался Федор, – не твое дело.
– Все мы атеисты, пока под огонь не попали. – Иван крепко сжал в кулаке маленький крестик, подаренный мамой перед уходом на службу. «Бог за всеми не уследит, – сказала она, целуя сына на прощанье, – почаще вспоминай ангела, сыночек, он поможет».
Сидя в хрупком укрытии, находясь на краю жизни, в голову пришли лишь старые фразы, запомнившиеся в детстве: «Ангел мой, будь со мной! В горе и радости, счастье и печали, болезни и здравии, будь со мной, не покидай меня».
Молиться богу не хотелось, хотя Иван помнил кое-какие слова обращения к нему. Воспитанный обществом на других идеалах, он как-то незаметно для себя вынес, неоднократно испытав на собственной шкуре несправедливость жизни, что богу действительно наплевать на людей. Хотя, может быть, он настолько занят созерцанием созданного, что не хватает времени вмешаться в судьбу или просто услышать просьбу отдельного человека. Либо всё проще – и бог отдал планету на откуп людям, наблюдая со стороны, словно лаборант, за подопытными крысами.
Но, как бы там ни было, маленький теплый кусочек латуни, который Иван таскал в кармане гимнастерки, чтобы не нарваться на смех товарищей или крик старшины, действительно немного успокаивал.
Взрыв, прогремевший совсем близко, подбросил солдат вверх, чтобы через долю секунды звоном столкнувшихся касок собрать в общую кучу.
– Все живы? – сквозь грохот прокричал Волков.
– Вроде. – Иван рукавом вытирал глаза, которые щипало от попавшего песка.
– Господи, помилуй, – снова мелко закрестился Федор.
– Как же, помилует. – Сашка почесал шею, отряхиваясь.
– Заткнись уже! – защищая друга, вмешался в разговор Гришка. – Твое какое дело?
– Да надоел уже со своими молитвами, – не унимался Полещук, – гундосит и гундосит себе под нос. А толку ноль! Что его бог сделать может? Ничего!
– Рты закрыли! – проорал сержант. – Ругани мне еще здесь не хватало! Кто еще слово скажет, ночью в карауле стоять будет.
Дальше сидели молча. Иван про себя отмечал, как далеко взорвался очередной снаряд, словно пытался в голове составить немецкую таблицу обстрела и понять, удачно он настоял, чтобы щель вырыли здесь, или нужно было копать в другом месте.
Минут через двадцать артобстрел прекратился.
– Ну, сейчас наша очередь. – Отряхиваясь, Волков Абрам стал вылезать наружу. – Всем по местам, – подал он команду через плечо.
Следом потянулись остальные, чтобы занять свой наспех вырытый индивидуальный окоп, среди душистой желтеющей травы. Ее запах до обстрела напоминал о лете, а сейчас это была безжизненная причудливая местность, наполненная запахами пыли, пороха и огня, больше напоминающая лунный пейзаж, чем голубую Землю.
