В последнем письме дочери мистер О’Конелл сообщал, что отправлялся на продолжительное время в Канаду для «решения деловых вопросов». Фрея была уверена, что он отважился продать несколько текстильных фабрик, что после войны перестали приносить прежний доход, или решил объединить своё предприятие с другим, что выдавалось намного лучшим решением. Обещал вернуться домой к Рождеству и встретить её в Лондоне. Лесли, горничная, была отпущена домой. Брать её с собой не было надобности. О двух письмах Джона, любезно пересланных Лесли, не упоминалось, что означало исключительно то, что это дело продолжало оставаться втайне.
Помимо этого отец прислал ещё и денег, чтобы она смогла купить себе новое пальто, что Фрея успела заказать у местной портнихи, отплатив за работу собственно заработанными деньгами. Можно было купить пальто в одном из магазинов, но после приезда в Оксфорд она не посетила ещё ни одного, поскольку не так уж любила это дело. Куда больше её привлекали книжные и антикварные лавки, но в последнее время и там у неё не было времени появляться. И всё же Фрея решила на присланные отцом деньги купить новые краски, кисти и, может быть, несколько занятных книг.
У Оливера всё оставалось неизменным. Он усердно учился, стараясь избегать всяких приключений, оставляющих неизгладимый след на прожитом времени жизни, превращая его в незабываемый. По большей части парень описывал своих одноклассников и учителей, что всякий раз заставляло Фрею подавлять смех, настолько живо и ярко у него получалось их изображать одним лишь словом. И всё же его письма были полны одиночества и грусти, что нельзя было не заметить. В ответном письме Фрея написала об этом, и в каждом втиснутом в бумагу слове чувствовалось влияние Джеймса, который проживал именно ту жизнь, что была полна ярких воспоминаний.
Из последнего письма Джона узнала, что его уволили из салона продажи автомобилей, чему Фрея не во многом была удивлена. Он был не многословен, а потому общение с людьми, которым нужно было продать то, что они вряд ли хотели бы купить, было своего рода искусством, которым он не владел. Почему-то ей даже стало смешно от новости, что обратилась для парня неудачей. Тем не менее, Джон заверил, что «переживать не о чем», ведь он удачно устроился неподалеку в мастерской, где теперь чинил автомобили. Платили меньше, но он куда лучше был в ремонте, нежели в продажи.
Писать Джону стало гораздо легче, чем прежде. Приходилось заново убеждать себя в любви к нему, и слова подчинялись Фрее легко и без заминки. Она перестала вытаскивать наружу фотографию парня и смотреть на неё в поисках вдохновения, лишними были воспоминания о лете. Фрея доставала эту любовь где-то из-под кожи, удивляясь самой себе, откуда той было взяться внутри неё. Слова были естественно простыми, полными сердечности и души, чего она никогда прежде не могла найти в себе, даже когда Джон был рядом и прижимал к себе одной рукой. Мимо внимания оставалось и то, что на месте Джона она воображала кое-кого другого. Внешний облик в голове стоял размытый, но ментально Фрея должна была знать, кому писала нежные строки на самом деле.
О положении собственных дел Фрея писала менее охотно. Последнее время более всего её занимало то, что после злополучного вечера в доме Инканти, профессор больше не связывался с ней. Занятий в этом семестре с ним не было, а потому подловить его где-нибудь ещё у неё не хватало смелости, которой с лихвой хватило в тот самый вечер. Лишь спустя три недели после произошедшего Фрея обнаружила себя топчущейся напротив дверей сеньйора Инканти. Она заламывала руки, переводила затрудненное дыхание, никак не могла найти себе места, но и постучать в дурацкую дверь тоже будто бы не могла. Подходила к ней, поднимала вверх сжатую потную ладонь, а затем опускала вниз, оглядываясь испугано вокруг, не было ли у её волнения свидетелей.
Она даже не подозревала, что должна была сказать. Может быть, извиниться за то, что всё испортила? А может, просто убедиться в том, что он не сумел разочароваться в ней? Не менее важным было узнать, не отрекся ли он от неё вовсе за подобную выходку, что оказалось бы унизительно.
В конце концов, Фрея прибилась к подоконнику, как раненная птица. Сжала в ладонях подол твидовой черной прямой юбки, скрестила ноги, облаченные в бесцветные чулки, глаза закрыла, будто бы в немой молитве. И, наверное, какие-то высшие силы сжалились, поскольку дверь открылась самовольно перед ней и, выглянувший наружу сеньор Инканти заметил её и одним движением руки позвал зайти внутрь.
Она подошла к нему на ватных ногах с неуверенной улыбкой на розовых губах. Ещё раз вытерла потные ладони о юбку, прекратив сжимать её края, оставшиеся теперь измятыми. Оказавшись в кабинете, первое, что Фрея заметила, это нарисованный собственноручно пейзаж, возвышающейся на мольберте над другими работами, сложенными ровным рядом на полу.
