Нынче же некогда интеллигентная
В туберкулезе – Людмила Аркадьевна успела усвоить – все грубо, просто. И похоже на тюрьму. Особенно если болезнь осложнена другой, куда более серьезной инфекцией…
Больницу, где лежал ее сын, возвели больше сотни лет назад. Корпуса темно-красного, изъеденного временем кирпича. Вокруг чахлые (чахоточные?) тополя. Четырехметровый, с пиками, забор. КПП. Вход строго по спискам. Выйти, если вдруг забыл паспорт, еще сложнее.
Но больше всего женщину убивал запах немытых тел и волос, невкусной еды. И еще хлорка: с нею пять раз в день мыли полы, щедро сыпали в туалетах.
После операции сын лежал с закрытыми глазами. Иссиня-бледный, какой-то изломанный. Одна рука комкает простыню, вторая бессильно свисает к полу. Над ключицей трубочка дренажа. Еще одна выглядывает из-под рубашки, тянется на пол, к устрашающему прибору. «Медицинский отсасыватель», – успела прочесть Людмила Аркадьевна на корпусе.
На соседней койке истощенный дядька пялится в потолок. Увидел ее, оживился:
– Мать, курево есть?
Она давно перестала обучать подобных правилам хорошего тона. Молча протянула мужику сигарету. Одну. Если дашь пачку – всю и заберет.
Тот закряхтел, начал подниматься с кровати. Из-под рубахи – тоже трубка, только прицеплена не к устройству, а к обычной двухлитровой банке. Внутри желто-розоватая жижа.
Перехватил ее взгляд, хихикнул:
– Все мое ношу с собой.
Виктор заворочался на постели. Застонал, не открывая глаз. Губы обметаны, небритые щеки ввалились.
А ей вдруг вспомнилось: сын в первом классе, и она отпросилась с работы. Пришла – вместо няни – сама забрать его после четвертого урока. Как он обрадовался! Как бросился ей навстречу! Мчался, самозабвенно, расталкивая других первоклашек. Добежал, обнял, прижался крепко-крепко. Руки пахнут чернилами, волосы золотятся на солнце. Лицо гордое: «Мам, я сегодня две «звездочки» получил!»
Думала, дурочка: пробегут года и уже он ее будет забирать – из уютного особнячка, вывозить на прогулку. Сладко так мечталось: чтоб Виктор в хорошем костюме, на дорогой машине, а она рядом с ним, ухоженная, беззаботная, в западном стиле старушка.
Не получилось.
Скрипнула дверь, потянуло куревом.
Антитабачные законы в туберкулезной больнице не писаны. Пациенты смолят в туалете. Людмила Аркадьевна однажды спросила у медсестры: «Пожарные вас не штрафуют?»
– Да все время, – отмахнулась та, – но что поделаешь? Не на улицу же послеоперационных гонять?
Странные люди. Укола с анальгином – не допросишься, в самоволку – не выпустят. А курить даже помогают иногда, под руку ведут.
Сплелось в одно целое зло, добро, любовь, смерть.
Виктор, когда изредка бывал в духе, ей рассказывал: в отделении – постоянно романы. Болезнь способствует, постоянный хотюнчик. У всех: у самцов, у фемин.
Людмилу Аркадьевну местные дамы, серолицые, без зубов, приводили в ужас. Сын хохотал:
– Мы на лицо им, что ли, смотрим?
А когда-то ее мальчик учился в Финансовой академии. Играл в гольф. Ходил на приемы в посольства и в Большой театр на премьеры. Имел собственный столик в фешенебельном ресторане «Омар».
Слезы щипали глаза. Людмила Аркадьевна зажмурилась: нельзя показывать, как ты устала, как ты слаба.
Но сын все равно почувствовал. Открыл глаза, улыбка – будто тень. Спросил:
– Мам… За что это нам с тобой, а?
Всю, всю себя отдала бы до капли, лишь бы обернуть время вспять. Оберечь его. Остановить.
– Не могу, – прохрипел. – Как будто клещами рвут. Изнутри.
Закашлялся, лицо скривилось в страдании.
В тысячный раз говорить неправду? Что все хорошо и что он поправится?!
Помчалась за медсестрой. Та скривилась:
– Промедол у нас учетный. Ему не положено.
Но купюру оттолкнула:
– Убери. Ладно, сделаю сейчас, так и быть.
После укола сыну стало полегче. Есть, конечно, не стал, но хотя бы воды выпил. И рука не ледяная, а как слабенькое, осеннее солнце. Она долго сидела рядом, грела его своим теплом. Попыталась было болтать, но сын попросил:
– Мам. Не утешай. Не надо.
В палату сунулась медсестра, рявкнула:
– Вы тут еще? Я сейчас корпус запираю!
– Я ухожу, – Людмила Аркадьевна покорно поднялась.
– Только папироску мне дай! – подсуетился сосед по палате.
Нахально выдернул из рук всю пачку и ускакал.
А сын вдруг приподнялся на кровати. Скрипнул зубами от боли.
– Сыночка! Тебя в туалет проводить? – засуетилась мать.
– Нет, – он снова откинулся на подушку. Закрыл глаза. Тихо произнес: – Знаешь, когда наркоз отходил, мне типа видение было. Девчонка одна. Смешная такая, ершистая. Умная. Нежненькая… Студентка.
Замолчал. Кадык дергается, лицо сводит судорогой. Наконец заговорил снова:
