– Олем Ати говорила, что всё, о чём ты отказываешься думать и говорить – твой страх. Она сказала, что страхи – это как места на теле, касаясь которых, ты можешь управлять человеком. И чем их больше, тем слабее он становится. Она сказала, что нельзя вечно ходить лишь по освещённому коридору в доме, где тысяча комнат, боясь заглянуть за двери. Потому что там, где ты предполагал тёмную кладовую, может быть спрятано сокровище. А Иллира сказала, что страх – это как вонючие портки, которые кое-кто пихнул под стопку чистого белья, и каждый раз, проходя мимо шкафчика, ты будешь чувствовать эту вонь, пока не разберёшься с ними. Это не моё дело, но я бы хотела, чтобы ничто в твоей душе не... воняло, будучи закопанным поглубже.
– Про чувствительные места на теле мне понравилось больше. Только давай без кладовых.
– Хорошо. Конда, твоя рука заблудилась.
– Напротив, она прекрасно знает путь. Вольная степь, подобная морю, раскинулась перед путником. Он спешит, полный страсти и надежды, поднимаясь на холмы, спускаясь с них и шагая по равнине. Он направляется к священному озеру, что ждёт, затаившись в тростниках, ласковое, тёплое, с готовностью принимающее бодрого путника в сладострастные объятия, затягивая его в живительные воды и поднимая на поверхность, под надвигающейся грозой. Он будет стремиться спастись под водой, но молния, копьём пронзающая все миры, настигнет его, испепеляя и его, и степь, чтобы сразу же возродить к жизни их обоих под живительным весенним дождём.
– Озеро пересохнет, пока путник шатается по равнине, Конда, – сказала Аяна, глядя ему прямо в глаза, в усыпанное звёздами бескрайнее небо, раскинувшееся над широкой вольной степью.
Ригрета весело и бодро поглощала жареное яйцо с ветчиной, когда заспанная Аяна вышла на кухню.
– Ты бросила меня наедине с вином, – сказала она без малейшего упрёка или сожаления на лице и в голосе. – Мне пришлось бы расправляться с ним в одиночку, если бы не... О, а вот и он.
Арчелл, придерживая ногой дверь, занёс на кухню ящик с бутылками молока.
– Доброе утро, кира. Можно, я тоже поем?
– Садись, – сказала Аяна. – Ригрета, ты сама приготовила?
– Да. Пошарила у вас в кладовке и погребе. Арч, положи себе сам.
– Я положу, – сказала Вараделта. – Доброе утро, кира.
– Ты всегда такая бодрая по утрам, – с завистью сказала Аяна, оглядывая сияющую Ригрету. – Как тебе удаётся?
– В отличие от некоторых, я по ночам сплю, – сверкнула зубками Ригрета. – У вас тут, знаешь, отличная слышимость.
Арчелл замер, розовея, а Вараделта отвернулась и старательно прокашлялась.
Аяна почувствовала, как кровь приливает к лицу и ушам.
– Да что я такого сказала? – с недоумением пожала плечами Ригрета. – Я же поборола искушение и не стала примыкать к одной из сторон, чтобы повлиять на исход ваших битв! К большому сожалению, я не втянута в это ваше яростное противостояние, и моей помощи никто не просил.
Арчелл очень сильно покраснел, резко встал и вышел с кухни под хихиканье Ригреты.
– Зачем ты смущаешь парня? – спросила удручённо Вараделта.
– Он забавно краснеет, – сказала Ригрета, закидывая в рот последний кусочек яичницы. – Не то чтобы мне нравилось вгонять парней в краску... Хотя нет. Мне нравится вгонять парней в краску.
Она потанцевала плечами, щёлкая пальцами, и повернулась взять заварник с ачте.
– Я налью, – сказала Луси, заходя на кухню. – Кира, мне нужно поговорить с тобой наедине. Это насчёт...
– Говори так, – рассмеялась Ригрета. – Спасибо за ачте. Я Ригрета.
– Я Луси. Гватре, мне надо кое-что спросить.
Она вышла, закусив губу, и стояла в коридоре, ожидая, пока Аяна выйдет.
– Гватре, а может быть так, что я ошиблась? – спросила она тревожно. – У меня уже два дня как... Началось это самое.
Аяна нахмурилась. Сола говорила что-то на этот счёт, и приходящие на ум обрывки тех сведений складывались в очень, очень нехорошую картинку.
– И тошнота прошла? – спросила она. – Всё прошло, ты говорила...
– Да. Всё прошло, а теперь ещё и это...
– Я всё слышу, – сказала Вараделта из кухни. – Луси, иди сюда. Хватит скрывать. Мы все всё знаем.
– Я не знаю, – сказала Ригрета, поднимая бровь. – Но теперь догадываюсь.
Луси села к столу, пряча лицо в ладони.
– Что это? – спросила она тихо. – Ты так молчишь, гватре...
– Моя тётка говорила, что так бывает, – сказала Аяна, помолчав. – Моя старшая сестра тоже такое пережила. Твой срок ещё мал, чтобы это так быстро прошло - тошнота и всё такое. Я могла бы сказать, что ошиблась со сроками, и всё в порядке, но то, что у тебя идёт при этом кровь...
– Это значит, что дитя не будет, – сказала Вараделта. – Благодари небеса за это, Луси.
– Что ты говоришь такое? – ужаснулась Аяна.
– Она права, – сказала Ригрета, пожимая плечами. – Так гораздо лучше, если я правильно понимаю, что именно с ней случилось. Небеса милостивы к ней и к этому... ребёнку.
Аяна медленно погружалась в пучины отчаяния и тоски.
– Да что такое с этим больным, безумным миром, – проговорила она, чувствуя, как скулы сводит от ярости и боли. – Как вы можете такое говорить?!
