Володя положил на пюпитр нотный альбом. Разобрать строчку нот и, соблюдая такты и паузы, повторить ее на клавиатуре стоило таких усилий, что за все время урока он не успевал подумать ни о чем постороннем. Неужели Ольге надоело с ним заниматься? Что же будет?
— А я согласен упражняться хоть десять часов в день, — сказал он, когда урок кончился.
И все-таки истинное наслаждение начиналось только теперь: Ольга сменяла его у рояля. Володя ждал, не решаясь просить, не зная, пробежит ли она бурно и весело вдоль всех клавиш гибкими пальцами и с шумом захлопнет крышку или, наклонив голову, словно к чему-то прислушиваясь, притихнет и, не поднимая глаз, спросит: «Играть?»
— Тот концерт в вашей школе имел для меня большое значение. Это был переворот в моей жизни, — сказала Ольга, тронув клавишу. Клавиша отозвалась коротким, удивленным звуком. — Нам… некоторым из наших ребят предложили играть в филармонии. Ох, боюсь!
Она посидела молча. Володя не решился ответить — так его поразила новость. Играть в филармонии!
— «Лунная соната», — сказала Ольга.
Володя не умел слушать вещь впервые. Он начинал ее любить, услышав третий, четвертый, пятый раз. Тогда музыка становилась яснее и ближе. Тогда что-то в душе отвечало ей. Но сейчас то, что Ольга играла, захватило его сразу. Он сидел на кушетке против раскрытой в сад двери. Там уже наступал вечер. С запада медленно поднималась свинцовая туча, ее седые края клубились и, отрываясь, клочьями плыли по небу; деревья в саду стояли неподвижно и тихо, словно ожидали чего-то, и весь сад глухо умолк, все в нем притаилось, затихло и ждало…
Анастасия Вадимовна вошла в комнату и, остановившись у двери, молча слушала музыку.
И вдруг в дверь из сада ворвался ветер, плеснул занавеской, смахнул с рояля нотный листок. Сад очнулся, ожил и весь зашумел.
Хлопнула садовая калитка, скрипя закачались сосны; как тугие мячи, застучали и запрыгали на песке, падая с сосен, шишки. А туча надвигалась, белея и ширясь; небо наискось прочертила кривая длинная молния, и земля, казалось, раскололась от треска.
— Мама! Татьяна боится! — закричал из соседней комнаты Шурик.
Анастасия Вадимовна поспешно ушла.
— Пережди грозу! — сказала Ольга Володе.
Сад потемнел, словно ночью. Сосны утихли так же внезапно, как зашумели, и лишь вершины их слабо покачивались.
Снова вспыхнула молния, озарив на мгновенье лицо Ольги.
Весь конец мая и до середины июня гремели грозы. Из-за Волги целые дни ползли тучи, уходили, на смену им выползали другие, густели, росли, синей цепью окружая город, и к вечеру разражалась гроза. Хлестал ливень. По тротуарам и со спусков к Волге катились мутные потоки воды, а утром солнце встречала безмятежная голубизна неба и такая омытость, свежесть природы, птичий свист в садах и невозмутимая гладь Волги, что казалось — все дожди наконец пролились. После полудня на город со всех сторон опять надвигались валы сизых туч.
Володя готовился к экзаменам. Когда небо темнело и в стекла начинали барабанить частые капли дождя, он, отложив книгу, подходил к окну и иногда вспоминал грозу в саду Марфиных, бледное лицо Ольги и чувство торжественности на сердце, оставшееся то ли от затишья перед бурей, то ли от музыки.
Экзамены шли хорошо. Пожалуй, самым трудным оказался экзамен по географии. Володя усердно читал учебник. До того заучился, что Сахалин и Камчатка, Казахстан и Киргизия путались в его представлении, все реки Сибири, кроме Енисея, куда однажды мимо их города прошел на теплоходе рулевой Вадим Громов, стали одинаковы, и Володя, захлопнув учебник, решил наконец отдохнуть.
Он взял Чехова. Эта книжечка давно лежала у отца на столе. Володя поглядывал на нее и только вздыхал:
«Вот уж в каникулы…»
Прочитав первую страницу, Володя удивился чему-то, и сонливость, одолевавшая его за учебником, вдруг рассеялась, словно мозги спрыснули живительной влагой.
Потом Володя захохотал и сразу нахмурился и опять рассмеялся.
«А география?» — мелькнуло в голове, когда, подняв от книги глаза, он увидел учебник. Впрочем, он сию же секунду позабыл о географии.
— Бабушка, бабушка, прочти Чехова, — поздно вечером, уже лежа в постели, сказал Володя и уснул.
«А ведь я провалюсь!» — понял он утром. Но повторять было поздно.
Гликерия Павловна пришла на экзамен небывало нарядная, и небывалый порядок встретил в классе Гликерию Павловну. Она села за стол, расправив черное блестящее платье, потрогала на шее янтарь и, вынув из сумки платочек, распространила вокруг благоухание белой сирени.
Но добродушное лицо Гликерии Павловны не улыбалось сегодня. Она с трудом скрывала тревогу. Неизвестно, как повернется экзамен. Как ответит хотя бы тот же Горюнов, который всю зиму, чуть отвернешься, уже тащит из-под парты книжку. Как ответит Толя Русанов — этот и сейчас косится в окно. Гликерия Павловна первым вызвала Толю.
— География для меня пустяки! — сказал Толя, обернувшись к ребятам.
