Сел я на табурет, ногу поудобнее вытянул, трость к стене прислонил, а сам думаю: "Ошиблась она. Кто из начальства может меня навестить? Кому я здесь нужен?" Гляжу, открывается дверь и первым заходит член Военного совета Краснознаменного Балтийского флота дивизионный комиссар Филаретов. За ним появляются Оганезов, Данович, Кошелев и трое совсем незнакомых мужчин в накинутых на плечи халатах.
- Прибыли мы, - улыбаясь, сказал Филаретов, - с высокой наградой тебя поздравить. От имени Президиума Верховного Совета СССР мне поручено вручить тебе орден Красного Знамени.
Раскрыл он коробочку, осторожно вытащил орден и к лацкану госпитальной тужурки его привинтил. От неожиданности я растерялся, а он обнял меня и расцеловал по-отечески. Затем взял папку у адъютанта, вынул листок бумаги и мне его протянул:
- По представлению командования решением военного трибунала судимость с тебя снята, что сим документом за подписью и печатью удостоверяется.
Такого подарка я вовсе не ожидал. Чувствую, в голове закружилось немножечко, а горло сдавило - слова сказать не могу. Оперся покрепче на палку, гляжу на него и стою будто каменный. Оганезов, Данович жмут мою руку, поздравления говорят, но до меня их слова словно бы не доходят. Кажется, все происходит не наяву, а во сне...
Когда все ушли, Кошелев рассказал "по секрету", как все получилось.
Позавчера Филаретов проводил награждение в нашем полку. Закончив вручение орденов и медалей, он собрал награжденных и начал беседовать. Тут и обратился к нему Иван Кудряшов:
- Сегодня мне второй орден вручили. Благодарность словами выразить не могу, докажу ее делом, а сейчас прошу одну просьбу выслушать. Мой командир звена лежит в госпитале. Судимость с него не снята еще с прошлого года. Представление делалось другой частью и, видимо, затерялось...
Просьбу Ивана сразу же поддержали и Оганезов и Челноков. Выслушал их Филаретов, пообещал разобраться.
Случилось это позавчера, а сегодня... На орден гляжу и справку вновь и вновь перечитываю. Выходит, не зря Филаретов сказал на прощание:
- Друзья у тебя в полку настоящие. Они помнят тебя и ждут с нетерпением...
"16 сентября. В ночь на пятнадцатое в районе Таллина сбит еще один экипаж в составе капитана Пушкина, старшего лейтенанта Новоселова и сержанта Строкова.
Гибнут и гибнут боевые товарищи один за другим, и сердце томится в каком-то тоскливом предчувствии. Кажется, этому горю не будет конца. К нам в госпиталь раненые поступают почти непрерывно. Их провозят по коридору на медицинских тележках, несут на носилках. На лица посмотришь: большинство молодые, красивые. Этим парням нужно бы в заводском цеху у станка или в поле на тракторе работать. А они распластались на койках беспомощно, хватают воздух по-рыбьи открытыми ртами или от боли зубами скрежещут. Поглядишь в помутневшие от страданий глаза, и душа обливается кровью..."
"20 сентября. А Зосимов - молодец! Уже улыбается. У него терпение адское. Делает вид, что боли не чувствует, хоть лежит, как и прежде, под марлевым колпаком. Уходя от него, Данович сияет. Первоначальная неуверенность в благополучном исходе начала забываться; Опыт удался блестяще, и он поистине счастлив.
Моя нога заживает нормально. Уже получил разрешение ходить без ограничения нагрузки. Но в полк Данович пока не выписывает. Говорит, что лучше перелечиться неделю, чем черев неделю вернуться на месяц. Переспорить его невозможно и приходится соглашаться..."
"25 сентября. Подходит момент расставания с госпиталем. Выписка запланирована на завтра. Пока хожу, опираясь на палку. Нога чуть побаливает в бедре и в колене, но сгибается полностью. Теперь для окончательного выздоровления необходимо лишь время.
Когда узнал, что назначена выписка, возникло какое-то сложное чувство. С одной стороны, захотелось немедленно убежать без оглядки, чтобы не томиться от вынужденного безделья, не видеть страданий и мук окружающих. С другой - очень жаль покинуть хороших людей без надежды когда-либо встретиться и расплатиться добром за добро. Сердечные, трудолюбивые, невзыскательные, сколько терпения, ласки, простой человеческой теплоты отдают они раненым! Все это нельзя ни измерить, ни взвесить, а можно только прочувствовать.
Зосимов смотрит на меня с нескрываемой завистью. Я уезжаю здоровый, а ему даже двигаться не разрешают. Хорошо, что хоть сняли колпак и лежит он теперь под одеялом. Его состояние мне понятно. Бывает обидно смотреть на ходячих, еще не зная, будешь ли сам нормально передвигаться".
"26 сентября. Выписался из госпиталя и снова вернулся в полк..."
От станции я медленно брел по безлюдным улочкам Всеволожского поселка, сбивая палкой с ветвистых деревьев пожелтевшие листья. Кажется, только вчера начиналась весна и эти деревца в буйном цветении наряжались зеленым убранством. А теперь уже осень, и безжизненно падают листья, устилая шуршащим ковром пожелтевшую землю.