— Ну вот, хорошо. Это Петра Ивановича место. А сейчас ты сиди, раз мужик… Ну, значит, подвез ее к самой ограде, открыл кабинку. Она спустила костыли тихохонько, сама спустилась. А к ней — сыновья: «Мама! Мама!». А мой сынок поберестенел. Я на внучат цикнула: вот, говорю, достану суконный ножик, ну-ко домой. Но куда! Они за нее сохватались: «Мама! Мама!». Отпустили, правда. Она сразу: «Где Олюшка?». Мнутся ребята. И тогда сказала тихонько, будто по глазам нашим чиркнула ножичком: «А я знаю где». Глядим — у нее голова повалилась назад, да назад, да стук об кабину. Сынок сохватал ее: «Што с тобой, што с тобой?». Воду льем на лицо, не разжимат зубы. Вот они каковы, деточки… У тебя неуж нет?
— Да нет же! Сколько раз говорить.
— И без жены бывают. Неуж обходил кажну бабу?
— Может, они обходили, — я усмехнулся, а в душе пообиделся, зачем в рот полезла с оглоблей.
— Может, и они… — спокойно сказала Марья Степановна и согласно кивнула. — А я вот с малых лет замужем. Сперва жалела себя — ростиком маленькая, это потом уж сделались подлиннее кости. А совсем маленьку дразнил меня тятя — жихорько. Говорят, лежу это в зыбке, он встанет надо мной и насказыват, насказыват, а самому не ложилось. Умер в чахотке. Да и меня рано замуж выдали, потому што нехватки да недостатки, да нече ись. А на мужа — не покривлю. Он — рыбак был, ну, заготовитель. Мы с ним все леточко-залеточко жили ни островочке, посреди всей воды. Утром сети поставим, и купамся, купамся, тут у меня и стирка, и обед приготовлю, аха. Кака-никака — а помощь. Чё не так — он подучит, да ведь не ссорились. А што ссориться. Бывало, пошумлю на пьяного, а он обернется на меня — ты не выркай, не выркай. Вот и вся ругань. Поругамся так — и опять ловим рыбку. А он ездит в город, сдает. Хорошо было. Вон Петро Иванович тоже не ссорятся. Только тогда поссорились.
— Как поссорились?
— Не то слово. Она от воды-то пришла в себя. А Петро Иванович поберестенел. Хоть в гроб клади — не отмочишь. А она его заметила, да как костыли подымет, да на мужа: «Ах ты, ремок кудрявый! Ты зачем это скрыл?!». Внучатами побожусь, так и сказала — «ремок». А еще, думаю, учительница, а како слово нашла. Но што делать, раз не стерпела. А сынок-то, сынок-то увиватся перед ней — виноваты, мол, виноваты, хоть режь на куски. Она у нас и опять обмерла, аха… Ну како теперь здоровье. Курорты да курорты. То на ближни ездила, нонче уж к морю повезла себя. Вчера телеграмму получили — выходите к моему поезду. Сынок — сразу на станцию. Видно, вернутся с часу на час… Отдохнет, поди, до воскресенья, да опять в школу. Тут вчера к нам директор зашел: «Еще не приехала?» — «Нет», — отвечаю. «Худо дело». Он, видишь, ей какое-то порученье принес… Вроде пообиделся, давай глазами стрелять. А я ему: «У тебя чё, куда ветерок, туда и умок? Не успет приехать, а ты опять в упряжь!». Вроде пообиделся, давай на меня покрикивать, а я с того же краю: «Ходишь тут, шваркашься, а у тебя вон ученики во все стороны побежали». Он занырял в окна: «Где побежали, где?». А я хохочу, залилась. Он и выскочил от меня. Аха. Не люблю его — тоже не женится, ни кола, ни двора, да и попиват, чёрт его бей, один раз ученикам уж попался сырой. Хочет свалить заведыванье на Анисью Михайловну. И костыли — ни при чем. В город собрался наш Санечка Петров. А я не отпущу на заведыванье. И так добро на ней выезжают. Всю зиму еще вечерню школу вела, да в школу-то на центральную усадьбу попала — там уроки-то. Как среда, как суббота — так подгоняют машину за нашей Анисьей Михайловной. А запуржит — дак на тракторе. Вот как! Моя сноха сто тысяч стоит, не дам губить последне здоровье…