Васька тоже молчал, но по другой причине. Боялся, во-первых, матери, во-вторых, стыдно за себя — опять ведь уснул, как тогда на покосе. И вдруг почувствовал горько, по-взрослому: был бы живой отец, все бы обернулось в другую сторону. И от невозможности увидеть отца, от душевной и телесной усталости, от обиды на свою неудачную жизнь, от страха перед матерью — Васька безутешно заплакал. И плач был особенный. Скоро перешел в сплошное рыдание, и ничем не остановишь, даже свет для него померк — глаза свело к переносице, а пальцы у рук затвердели и не сгибаются, как железные крючики. Наверно, сдали Васькины нервы. И у малых ребятишек они, видно, бывают. Люди сгрудились возле Васьки, и всем показалось, что он заболел забавной, неизвестной болезнью. Или кто-то изурочил в той лодке. И мать уж не знает — то ли радоваться, то ли страдать — живой Васька-то, только заболел чем-то. А то не подумала, как ему не заболеть, если дом весь, все хозяйство тащит на слабых плечиках, и нет ему покою ни днем, ни ночью. Да еще от колхоза наряжают то колоски собирать, то одежду по дворам подписывать в фонд обороны, то сено грести, то картошку полоть. Но не умела мать думать на эти темы, она и сама жила не слаще — всю войну колхоз на ней выезжал, не отпускал от трактора. Но я от рассказа отвлекся. А между тем егерь пошел провожать Ваську. Что на это толкнуло — он сам бы не сказал тогда. Видно, пожалел сильно парнишку. Только жалел по-своему: хохотал во весь голос над Васькиной болезнью, объясняя ее испугом и дальним путешествием в лодке. Но этот хохот пришелся лучше лекарства. И Васька перестал дрожать и плакать, стал даже по сторонам оглядываться, и глаза его были уже осмысленны. Под ноги ему подвернулся котенок, он пнул его, но промазал, и по лицу прошло какое-то подобие улыбки или удивления. Мать заметила это и повеселела. А егерь перестал хохотать и закурил папиросу. Шел теперь молча, и лицо его в спокойном состоянии казалось старым и неудовлетворенным. Наверное, жалел теперь, что связался с парнишкой, да и пришел вечер. А у такого человека много срочных и важных дел. Но Васькина мать этого не замечала, говорила теперь без умолку. И чем больше летело слов от нее, тем сильнее мрачнел егерь. Только немножко развеселился, когда вошли в дом. Глядя на веселую, говорливую мать, он, видно, представил, что сейчас она выставит вина, и он выпьет за Васькино спасение и еще нальет. И он не ошибся. Вино появилось — и хорошее, довоенное, даже Васька теперь удивился матери: где же достала? А она даже разлила вино в рюмки, но сама пить отказалась. Все вино выпил Трофим, и лицо его налилось тугой краснотой и опять помолодело. А потом все примолкли за чаем. Мать теперь не говорила ничего, а только посматривала боязливо на егеря: вдруг он напьется чаю и уйдет насовсем. Трофим залпом выпил две чашки, третью стал пить медленно и поглядывать на Ваську. Он так поглядывал, будто увидел его впервые и сейчас хотел догадаться: откуда здесь этот заморенный парнишка. Но все равно пожалел его.
— Значит, господин-товарищ, хорошо было в лодочке?
Васька не ответил.
— Не встретились бы, дак в Москву уплыл… Ты разе забыл, что в лодке находишься — спишь и спишь.
Ваську особенно обидели эти два слова — «господин-товарищ».
Он увидел в них возможное для себя прозвище и покраснел.
— Ничево, не тушуйся, господин-товарищ. Вода у нас тихая, проточная, дальше Москвы бы не унесло. А там бы тебя подобрали, да посылкой назад. — Егерь вдруг громко засмеялся над своей шуткой, и Васька вздрогнул. Но мать довольна. Лицо сияет, как в масле, и хочется ей опять сказать какое-то слово Трофиму, но не может. И, наконец, вспоминает:
— Троша, какой ты еще красавец. Никто тебе пятьдесят не даст.
И егерю приятны ее слова, и чай теперь начинает пить совсем лениво, но глаз один все равно как сторож. Нет-нет да и вспыхнет зрачок, покружит вокруг и затихнет. И опять — за чай. А я и забыл сказать, что егерь достал из мешочка свой сахар, и чай пил с сахаром, даже Ваське отделил на зуб. Мешочек пузатенький и очень похож на кисет, кроме сахара там находились еще рыболовные блесны.
— Неуж, Троша, у тебя семьи не было? — спрашивает мать с налета. Он смеется.
— А вся погорела. Ехали сюда с поездом, так разбомбили. И не выскочила. Погорела… — он продолжает смеяться и непонятно, то ли шутит, то ли говорит правду.
— А разве тебе не жалко? — упорствует мать.
— Жалко-то у пчелки в попке, — говорит егерь быстрым сдавленным голосом и неожиданно грустнеет и смотрит с обидой на пустую бутылку.
— У меня, Троша, больше нету, — признается мать тихо и боязливо.
— А ты простая. — Опять веселеет егерь и подмигивает Ваське. А у того от усталости, от пережитого уже кружилась голова, и он не слышал полностью, как егерь вслух рассуждал — идти ему на реку или не идти, плыть ему обратно или не плыть. И по всем соображениям выходило, что не плыть. Последнее, что слышал Васька сквозь сон, было:
— Хорошо, что тиха вода, спокойна, а то бы не видать тебе Васьки. Сонной есть сонной.