Забегая вперед, скажу, что, наверное, беды не случилось, если б мать сразу выскочила за сыном. Но она как застыла на месте, так и застыла — выдерживала характер. А первым хватился Васьки егерь. Он вышел в ограду, заглянул в переулок — того нигде нет. Потом и мать почувствовала беду. Любая мать ее слышит. И любая уж ревет раньше времени, Так и эта: «Погинул мой лебедок… Поди, где-нибудь задавился…» Егерь не сказал с ней ни слова, а единолично сходил в ближний лесок — в березовый колочек за деревней, осмотрел там каждое дерево — но пропал Васька. Обыскали каждое глухое место и под берегом. И вот пришел самый горький последний час. Мать на себе волосы рвет: «Из-за меня ты погинул, кровинушка! Я на тебя замахнулася. Да разве больно ударила?.. Вяжите меня, секите!..» — «Вязать не будем, а поругать надо бы», — хмуро отозвался Трофим. Он сам сильно горевал. Чем-то ему нравился Васька. Егерь вспоминал его кругленький белый лоб, худое истощенное тельце и закрывал глаза, как от боли. И почему-то весь Васька был уже в прошлом: представлялось, как он сидел за столом и моргал устало, по-взрослому, представлялись его легкие, белые волосы, растрепанные по бокам ветерком, представлялись его сухие упрямые ладошки, исхудавшие от работы, — и егерь вздрагивал — неужели не обманет предчувствие. А сердцу слышалось, что Васька не простит матери. А если не простит, то руку на себя все равно наложит с обиды. И только так подумал, как вдруг заметил маленькую соседскую девочку. Она изо всех сил заглядывала в колодец и временами казалось, что она туда оборвется.
И опять отвлечемся. Колодец этот стоял в ста метрах от Васькиной ограды. Он был старый, дряхленький, как вся эта улица. Его давно хотели засыпать, но наступало лето, и в колодце находили воду для поливки. А к осени колодец закрывали круглой деревянной крышкой и вешали на крышку замок. И колодец опять отдыхал до лета. А вода была, как на зависть, чистая, крепкая на зубах, ее бы пить хорошо, но хулиганили ребятишки. То бросят котенка, то старый ботинок, то еще спустят что-нибудь и похуже. И люди боялись заразы, а для огородов вода — в самый раз. Колодец был сделан в два яруса: сверху идет широкий сруб, а метра через полтора сруб обрывался и начиналась простая земляная нора. Она и шла до воды. Когда мы играли в прятки, то часто прятались в этот колодец. Схватишься за сруб, на руках повиснешь, а ноги в это время нашарят земляной выступ, который начинался в конце первого яруса. Вот и стоишь на выступе. А потом на руках подтянешься — и сразу вылез. Но прятались в колодец, конечно, самые отчаянные. А таких всегда очень мало…
Теперь и егерь засмотрелся на колодец, вернее, на девочку. Она как нагнула вниз голову, так и не разгибала спину. Трофим пошел вперед быстрым шагом.
— Чего увидала?
Девочка вздрогнула и посмотрела на него в упор.
— Там Вася кричит…
Егерь наклонился над колодцем и услышал далекий стон.
— Ты, Васька?
— Бросьте веревку!.. — голосок был знакомый. Егерь прибежал с веревкой и скоро вытащил наверх парнишку. Васька весь перемазан в глине и волосы мокрые, страшные. Но егерь так обрадовался, что опять стал шутить.
— Здорово, жуланчик! Все купамся с тобой, купамся. Сам бросился или бросил кто?
— Бревешко выпало, — тот ответил сквозь зубы. Егерь и сам теперь догадался. Васька, видно, схватился за сруб и повис вниз ногами, чтоб от матери скрыться. А бревешко не выдюжило. Прибежала мать, схватилась за сына.
— Потом, потом лизаться, давай оттирай! — скомандовал егерь и стал растирать Ваське грудь и спину.
— Сколько в воде находился? — опросил весело.
— Бревешко недавно сломалось, а то все держался, — оправдывался Васька, а тело его постепенно розовело.
— Вот что, жуланчик… Два раза спасал тебя, поди, хватит. В третий раз сам спасай меня, — сказал егерь и закурил с аппетитом.
Ваське теперь было стыдно: он лежал на траве, голый и посиневший. Возле него опять очутились люди и разглядывали со страхом — такой, мол, худой лежит и несчастный. Кто-то из женщин вдруг обратился к Трофиму.
— Ты б хоть пожалел Ваську с матерью… Мужик ведь.
Егерь расхохотался.
— А чево — они и так в раю. В раю, да на краю, а как придет самый край, тогда и я с ними в рай…
— Троша-а, не хохочи над имя, — сказал маленький и веселый старичок, — бог-от увидит, да сам-от и накажет…
— Пред святым я сейчас вознесся. Вам меня не достать. Я же их беру на довольствие. Правда, жуланчик?
Васька стоял теперь в штанах, синева на лице прошла, только сильно кололо в левом боку — перекрепло сердце в студеной воде.
— Правда, жуланчик? Выхожу за вас взамуж, аха? Подтверди… Ну, чё ты — подтверди. Мы с тобой и на небо полетим, — и опять засмеялся.
Мать Васькина плакала, все люди возле колодца затихли. Потом несколько женщин стали всхлипывать разом, и скоро вся толпа была в большом возбуждении. Но особенно старался тот веселенький старичок. Он даже запел какую-то припевку фальцетом:
Егерь взглянул на него и покачал головой.