— Не видать бы, — согласилась мать, и столько в ее голосе вдовьей покорности, унижения, что Трофим ее пожалел:
— Худо одной-то?
— Худо сильно. Так худо, хужее не знаю.
— Васька-то помогат?
— Сильно им довольна. Пошлешь хоть в воду. И для других доброй.
— Худо, значит. Поди, уж мыши ходят в подполе?
— Каки мыши? — испугалась мать.
— Да я так, — опять засмеялся егерь.
— Ты шути, шути, ничего, — поощряет мать. Потом стала говорить с ним тихо, как-то по-родственному, почти шепотом. Но Васька уже не слышал ее, потому что спал.
На другой день мать не пошла на работу. За ней прибежали из правления, она выскочила в сенки на стук и кого-то отчитала: «Не старайтеся, у меня сын здесь больной, мало берегу не хватил». И ей поверили, потому что вся деревня вчера видела, как везли Ваську.
А он проснулся поздно. Но все равно показалось, будто не спал. Мать сидела с егерем за столом в той же позе, а посреди стоял графин с самодельным вином или с бражкой. «У кого-то подзаняла», — усмехнулся про себя Васька. Егерь зачищал куском со сковородки остатки масла и сыто отпыхивал.
— Хорошо покушали. По желудку как Христос прокатился.
Мать заулыбалась, польщенная. И в этот миг егерь заметил Ваську.
— Прошу к нашему шалашу. Какой-то ты тихонькой? Аха, жуланчик?
— Он молчит-молчит, да свое-то и вымолчит, — не то похвалила мать сына, не то обругала.
— Тихи люди всегда двужильны, а бывают и хитры, — рассудил егерь и подмигнул Ваське. Мать кивнула. Но егерь ее не заметил, а снова взглянул на Ваську.
— Вот вырастешь, человеком будешь.
— Я летчиком буду, — тихо ответил Васька.
— Мы не против, — захохотал егерь. — Я на небе не бывал, а тех людей уважаю.
— И я уважаю, — подговорилась мать.
— Если уважашь, плесни тогда по стаканчику.
— С удовольствием, с премногим удовольствием, — встрепенулась мать.
— Пить будем, гулять будем, а помирать не будем, — сказал нараспев егерь и опять посмотрел на Ваську.
— Почему тихой-то? А в небеса собрался?
— Он работой измучился. Все робит, робит, когда говорить-то, — заступилась за сына мать, но ее прервал егерь.
— Сам вижу, каков жуланчик. Не больно отъелся на твоих пирогах. Ничево — легче кости, выше полетит…
— Мы нынче бедны дак, — встрепенулась мать.
— Не бедны, а военны, — улыбнулся Трофим и посмотрел на Ваську долгим жалеющим взглядом. Васька отвернулся. Это не понравилось матери, и ей захотелось опять угодить егерю. Она сбегала на кухню за супом и налила Трофиму в тарелку. Он обрадовался горячему.
— За щами-то и дураки выпивают, а умны-то и подавно, — и опять плеснул себе в стакан самоделки. Васька от него отвернулся, но егерь ничего не заметил. Хлебал суп с жадностью, на щеках выступил пот, блестел бисеринками. Васька благополучно удрал на улицу.
А вечером опять увидел за столом егеря. И опять он остался до утра. А утром сам нарубил дров и принес на подтопку. Потом все трое сели за стол, а суп оказался недосоленый. Ваське до соли не дотянуться, — стоит солонка возле Трофима. И вдруг мать приказала:
— Попроси Трошу, он посолит. Скажи: «Посоли мне суп, папка».
— Какой он папка?! — удивился Васька.
— А ты говори, раз велю, — повысила голос мать. Егерь закурил и потихоньку помешивал ложкой в тарелке. А Васька молчал.
— А ну говори!! — опять заругалась мать. Но он молчал. И той захотелось дело обратить в шутку.
— Как располнела я, Троша-а, за два-то дня. Платье уж на мне рвется… А то все без отдыху да без отдыху. Только приеду да в бане выпарюсь, да опять на пашню. Так и жила от бани до бани.
— Ну и баба ты, господи! Не баба, а сто рублей убытку… — сказал егерь спокойным, грудным голосом и даже улыбнулся. А мать почуяла недоброе и опять потянулась к егерю с лестью. И смотреть на нее в эту минуту — неловко, и Васька отвернулся. Но мать забыла о сыне.
— Ох, Троша ты, Троша-а! Как умрешь ты, дак пореву же о тебе. А на могиле-то твоей потопчусь, чтобы топот-то мой услыхал там да пожалел бабу бедну, несчастну.
Егерь удивленно поднял глаза, усмехнулся.
— А мы жить будем, а помирать не будем… — немного помолчав, добавил: — Кака ты баба простая. Нехорошо это… А может, и хорошо. — И мать заулыбалась.
— Ты на Ваську-то не гляди. Он тихой у меня, как вода речна. Хоть чё при ём говори — никому не докажет…
Но егерь ее перебил:
— Сам вижу в парне породу. В каждом теле порода есть. Вон возьми петуха — и в нем есть.
— Есть, есть, — затараторила мать и метнула на сына злые глаза.
— Пошто Трошу никак не зовешь? Чё зазнался?
— Он мне не папка, — сказал тихо Васька, но голос вышел сердитый.
— Ах, так, дорогой сынок! — и мать стукнула его рукой по щеке. Удар оказался сильный — стукнула со всего маху. Васька слетел с табуретки и — шмыгнул в дверь.