«Добрый день или вечер, господин-товарищ? Как живешь? Что хорошего, что плохого? Адрес твой узнал от знакомого, ты его не знашь, а он тебя знат. Пишу тебе криво-направо, а ты сильно грамотной, даже пристроился в газете. Сколько же платят? Где берутся такие лишние деньги… Коротенько о себе и о жизни. Жена моя, Васина мама, жива, слава богу, и немного здорова, чего про себя не похвастаю. Поражен давно болезнью на нервной почве, а теперь руки-ноги опухли, как булки. Гонит к концу. Вот так, господин-товарищ. Падет медведь — игра не состоится.
Живем мы на прежнем месте. Дом стоит, Тобол бежит. Место нам глянется, а тебе, видно, нет — ускакал без памяти. Сейчас ты кум королю, а Василий, поди, не хуже. Из армии пока не пришел, полагаю, что не торопится. Сперва учился, а теперь летат. В голове самолеты да самолетики, нам бы с тобой таку голову… Рассказывал, мол, видел Гагарина. Дело было, считай, три года назад. Теперь, поди, сам за Гагарина. Василий не скажет, наше дело сдогадаться.
А умирать не хочу — успею належуся. Жду со дня на день Василия. Пообещался в отпуск, отбил телеграмму. Васина мама заревелася — нук чё — пройдет. Вот и ты приезжай, господин-товарищ, не далека родня. Покупаетесь с ним, порыбачите. Наводненье прошло, вода успокоилась, теперь в саму пору нырять. А грузу на себе, поди, лишка? Тот летат, другой за бумагами — опристали, аха? Водичка выправит. Да и я подле вас спасуся, может, поживу ишо. Не хочу в вечну берлогу. Дожить бы, чтоб туда полетел, сынок-то… А куда — ты сам сдогадайся. Хотел писать больше — меньше конкретно, а не могу. Отплясал медведь. Не посулишься — так умру без тебя. С приветом — Трофим Путинцев».
Вот и конец истории. Нет, еще не конец, еще немного.
Через неделю теплым июньским полднем я шел по лесной дороге. Меня обступили березы и частый веселый осинник. Деревья застилали дорогу, и по лицу ударяли листья и пчелы, и я задыхался от запахов и от света, еле сдерживал сердце. И вот расступилась дорога, мелькнули знакомые ветлы, засияла вода между ветлами — и открылась река. Я смотрел на нее с возвышения, и река казалась шире и больше. Вода текла вниз размеренно, тихо и даже на расстоянии казалась парной и теплой. И я опять стал думать об этом письме, о Ваське. Ждут ли? Посмотрел направо. Моя деревня стояла на прежнем месте.
Ступил на мост. Река теперь текла под ногами. Я смотрел на воду, но не видел течения. Бросил вниз веточку, она застыла на месте. И я снова пошел вперед. Мост был старенький, без перил, но я все равно любил его, любил и этот берег, и эту улицу, любил и себя за то, что вернулся. Далеко, в конце улицы, стояли люди и разговаривали. Может, с ними стоит и Васька, но я не различал их лица — просто стоят и разговаривают. И вдруг вспомнилось — «сирота ты моя, отцовский обрубочек». И бежит по улице маленький, рябой мальчик, и разлетелись по бокам волосы. Куда ты, Васька, куда ты? Кричу сам про себя, кричу и смеюсь — хорош сирота, поди, уж в космонавты зачислен… Вот и мост кончился, вот и собаки залаяли на меня. В последний раз оглядываюсь — река стекает вниз тихая и спокойная, выходит за деревню и сливается с небом. И там они текут уже вместе.