Нас ведь также обижали. Мы эти правила безоговорочно приняли и больше ни с кем не церемонились, не разводили сентиментальность, ловили любой шанс, чтобы развлечься. Не обнаруживали ни тени желания быть любезными или хотя бы вежливыми. Нравились себе такими. В голову не приходило, что ведем себя отвратительно. Главное, мы считали, что от своих шалостей хуже не становимся и защищались любимой фразой: «Грязь не липнет к лотосу». Со своей «кочки» зрения мы были невозможно счастливы. Эйфория глупости! Мы надменно заблуждались, были наглыми от застенчивости, беспричинно веселыми от беззаботности и шальной нерастраченной энергии. Она бурлила и пенилась в нас подобно волнам, разбивающимся о прибрежные скалы.
Нам надоедало обыденное существование, достала пресная жизнь, томила жажда новизны, подталкивали тайны опасной, завораживающей неопределенности, увлекательные, загадочные интриги, и мы ломились напрямик, бросались очертя голову по поводу и без повода в любые предприятия, сладко замирая в предвкушении чего-то особенного. Эти чувства владели нами безраздельно. Нам нравилось, когда жизнь выходила из накатанной колеи… Нам не хватало остроты впечатлений.
Поветрие какое-то было. Будто с ума все сходили. Любопытство побеждало все разумные соображения. Да и не много их было, этих трезвых, серьезных мыслей. Потом повзрослели, поняли, как гадко вели себя. Истинное положение вещей не сразу находишь под романтическим покровом, всего не поймешь, не предусмотришь, – натянуто улыбнулась Альбина.
В ожидании осуждения ее глаза так и впились в меня.
– Ну, что ты, в самом деле, не переживай, все прошло! – сочувственно воскликнула я, подсознательно отвергая для себя саму возможность такого поведения.
Такой странный, незнакомый, непонятный взгляд на жизнь озадачивал меня, тревожил, пугал.
Альбина добавила чуть виновато:
– Понимаешь, мы праздники себе устраивали. Ты же не станешь отрицать, что праздник – это вырывание из обыденности. Если сам себе не создашь настроение, то никакой балаган его не улучшит. Так говорит мой сосед по квартире. А он – квинтэссенция интеллигентности!
– Для меня праздник прежде всего – это ощущение радости, свободы. Ты знаешь, я обратила внимание, что взрослые люди с удовольствием вспоминают праздники, которые выпадали им в тяжелые времена, где всего-то и было: хлеб да самогон. Например, в войну или по окончании тяжкого длительного труда.
– Если фон жизни тоскливый, – праздники кажутся ярче, – усмехнулась Альбина. – Праздники – это не обязательно смех и радость. Вернее радость у всех разная. Один с утра выпил и весь день свободен и счастлив. Другого болезнь соседа радует. Не пристает. А для некоторых праздник, если все дома хорошо, потому что редко такое бывает. А мы, откровенно говоря, организовывали себе праздники мести, бунта, искренности, раскрепощения. Мало нам было официальных праздников, когда заставляют… когда все расписано…
Меня поразили осмысленные, глубоко выстраданные рассуждения подруги. Уважение к ней неотвратимо росло. Но я никогда не слышала о подобного рода взаимоотношениях между детьми и была огорошена, шокирована и расстроена признанием подруги.
– У нас совсем другие девчонки. Проще, – вяло произнесла я, пытаясь сгладить неловкую паузу.
– Я жила по законам большинства, – объяснила Альбина, будто оправдываясь.
– Большинство ты придумала! Когда я училась в первом классе, девочки в моей комнате любили сплетничать, и я с ними не дружила. И ты держись хороших людей. Так говорил мне Иван, мой взрослый друг. Знаешь, у меня тоже был период злой иронии. Я рифмовками увлекаюсь. И вот в стихах всех подряд дразнить начала: и учителей, и учеников. Но как-то увидела, что девочка, которую я походя обидела, плачет, а одноклассницы в мою сторону осуждающе смотрят. Не люблю я Вальку, а все равно жалко ее стало, когда себя на ее месте представила. И за себя стыдно. Теперь бросила свои упражнения в шаржах, – поделилась я, немного смущаясь.
– Я тоже подкалывать научилась, капризничать перед ребятами, независимую строить. Как-то Миша попросил мяч, а я ему: «Ну, конечно! Здесь больше не на кого посмотреть. Забирай!» Он идет, а сам оборачивается. А я в глазах читаю: «Неужели и я ничтожество?» Когда никто не видит, он мне все равно внимание оказывает, за косы дергает, а я на всю улицу кричу: «Когда ты от меня отстанешь? Надоел как назойливая муха!» И, засунув руки в карманы, с независимым видом демонстрирую полное равнодушие. Он мне все прощает. Первая любовь. Что тут поделаешь? – сочувственно и томно пожала плечами Альбина.
– Зачем ты его так? – воскликнула я, искренне жалея Мишу.
Альбина задумалась, а потом очень серьезно объяснила:
