Безрадостное существование! «Работа должна быть для жизни, а не жизнь для работы!» – ропщу я молча, а потом, чтобы немного успокоиться, начинаю петь все, что приходит в голову. Один раз мать, услышав мои «самоделки», сердито забурчала: «Где ты только свои песни откапываешь?» Хотела сказать: «Из души», – но промолчала, погасила восторг и уныло занялась картошкой, терпеливо ожидая, когда мать уйдет в школу. «Будто не знает, что я рифмую? Ей не нравятся мои песни?» – подумала я безразлично.
А как-то мать раздраженно употребила фразу из моей «секретной» тетрадки. «Шарит в моем ящике?! Зачем в душу лезет? Учусь отлично, по дому все делаю, не психую. Совсем шелковая. А душа – это мое, личное!» – рассердилась я.
Бабушка никогда мне рот не затыкает. Я замечаю, что она иногда разговаривает сама с собой. На лавочке с соседками ей некогда сидеть. Родители только по делу короткие фразы бросают. А старому человеку тоже хочется душу излить. Не умеют у нас в семье по душам говорить. Живем вместе, а вроде как все по отдельности. Наверное, потому что забот много. Я тоже с бабушкой редко по душам разговариваю. Только у меня – другая причина. Боюсь, что она затронет больную тему, и это осложнит наши отношения. А я не могу позволить себе ее потерять, потому что моя печаль всегда тихо тает в мягком свете ее ласковых улыбок. Еще мои рифмовки немного спасают, отвлекают от одиночества!
АРТИСТЫ
Сегодня все село на взводе. Разговоры всюду только об артистах из Москвы. Повезло нам! Школьники второй смены переживают больше всех. Ведь занятия заканчиваются в семь вечера, а концерт должен начаться в шесть. Но мой отец (директор школы) распорядился по такому случаю перенести последний урок на следующий день.
Подъехал автобус. Сквозь щели в заборе мы видим, как снуют по двору люди, выгружая ящики. Шесть, семь часов вечера. В клубе сначала было холодно, потом так надышали, что стали расстегивать пальто и фуфайки. Самые маленькие дети сидели на полу у сцены. На первых лавках расположились старые и заслуженные жители, дальше – молодые, а школьники стояли в проходе и подпирали стены. Я пристроилась на ближнем к сцене окне.
Волновался и ходил ходуном зал. Наконец, в половине восьмого занавес взмыл вверх и раздвинулся в стороны. Грянул наш заводской духовой оркестр. Гостей встретили бурными аплодисментами и криками «ура!» Первым вышел фокусник. Он творил чудеса. Но потом объяснил несколько простых фокусов и вызвал двойственную реакцию: интереса у одних и разочарования у других. Пропали тайна и волшебство. Не фокусник, а обманщик какой-то перед нами. Так что же лучше: знать истину или жить в иллюзиях?
Потом вышла певица в ярко-зеленом наряде из длинных несшитых лоскутов, которые разлетались в разные стороны, когда она поднимала руки. Бабочка, не бабочка, а так, каракатица непонятная. И лицо у нее старое, покрытое слоем штукатурки, с глазами, обведенными черным. Свет от лампочки падал так, что ее голова напоминала черепушку, которую рисуют на электрических столбах с надписью «не влезай». Голос у артистки низкий, как далекие громовые раскаты, и такой же надтреснутый и короткий. Она как будто кричала нараспев. Я услышала недалеко от себя: «С душой поет, старается». Как по-разному мы воспринимаем красоту!
После каждого номера выходил старый лысый конферансье. Он носился по сцене с уверенными хозяйскими жестами и с поразительной для его возраста прытью. Маленький, толстенький, улыбчивый, он сначала произвел приятное впечатление тем, что задавал публике веселые вопросы. Но потом все чаще и чаще ответы рифмовались с грубыми или даже матерными словами, и публика настороженно замолчала.
Артист вошел в раж и не замечал притихших людей, будто не на них собирался произвести впечатление, а работал для себя, для собственного удовольствия. С первых рядов послышался неодобрительный ропот. Люди не хотели мириться с сомнительными, бесцеремонными, совершенно неуместными высказываниями и выпадами. А отец тихо, но четко произнес: «Московские гости должны культуру в народ нести, высокое искусство, а такого хлама у нас своего хватает. Самое уместное, что вы можете сделать – это прекратить свое выступление. Или не позволяйте себе ни малейшей скабрезности. Дети в зале».
Казалось бы, теперь, после такой оплеухи, «колобок» должен был уйти с нашей сцены насовсем, но не тут-то было! Наделенный исключительным самообладанием, стреляный воробей не стушевался, не подавился очередной бестактностью. Он как заведенный продолжал ломать комедию и паясничать, самозабвенно осыпая слушателей ветвистыми, неуклюжими вульгарными стишками с непристойностями. Зрители уже отчаялись избавиться от пошлого балагура и пройдохи. Уже думалось, что конца не будет фонтану его «красноречия».
