Скрипач опять замер, и по его лицу я поняла, что играть он будет серьезное произведение. Напряглась. Не люблю, когда скрипка тоской и болью рвет сердце. Но она не плакала. Мелодия изысканного романса плыла нежно и ласково, проникновенно, передавая малейшие оттенки чувств. Она говорила так много и ярко, что я была не в состоянии все прочувствовать и пережить. Я погружалась в музыку, переполнялась ею, забывая обо всем на свете, и уже не видела лица музыканта. Стены зала раздвинулись до бесконечности…
Аплодисменты. Я слушала музыку небес… Еще одна мелодия. Виртуозные радостные звуки сменяют друг друга и опять приводят меня в восторженное состояние. Своей разворошенной музыкой душой я чувствовала каждое произведение безотчетно, беспредельно глубоко.
Скрипач ушел за кулисы, а я неподвижно стояла потрясенная, ошеломленная, обомлевшая от счастья, восхищенная мощью, искренностью, виртуозностью исполнения и собственным восприятием концерта. Душа распахивается, когда слушаешь божественные мелодии. Это же вселенная звуков! Как чудесно находиться вне времени, вне пространства, в особом запредельном, счастливом мире прекрасного, слушать гения с великим сердцем, попадать в атмосферу его высочайших чувств, понимать доведенные до предельной нежности образы.
Иду на квартиру и думаю: «Музыка зажигает свет в наших душах. У всех ли? Чтобы человек окончательно проснулся для любви к музыке, ему обязательно надо слушать шедевры. Интересно, что больше всего трогает меня: живопись, литература или музыка?» Без чего я могла бы обойтись? Мне нужно все! Без утоления жажды прекрасного можно совсем увянуть. И от картины Рокуэлла Кента «Измученная Европа», и от «Бурлаков» Некрасова, и от музыки «Севильского цирюльника» у меня сильное длительное, восторженное потрясение. И от «Слепого музыканта» тоже. Значит, вопрос не в том, какой вид искусства удивительным образом трогает мою душу, а в том, какое это произведение? Яркое ли, талантливое, скучное? Если произведения Лермонтова задевают струны моей души, значит мы с ним хоть немного в чем-то совпадаем. И с этим исполнителем тоже?
Интересно, может ли обыкновенный человек понимать музыку так же, как гений, или талантливого исполнителя и композитора она волнует намного острее и глубже? Что же делается в душе гения, если я, несведущая, так очаровываюсь ею? Она доводит его до умопомрачения? Нет, наверное, поднимает на какую-то особую, недосягаемую простым людям ступень восприятия красоты мира!
А вдруг я сегодня на самом деле слушала то единственное, безусловное, и судьба подарила мне возможность видеть и слышать гениального скрипача!? Я в состоянии оценить его? Вряд ли.
Что ни говори, все же я счастливый человек! В памяти проплыла череда лиц чем-либо и когда-либо поразивших или задевших мое воображение. Не так много дарила их мне судьба и скудная сельская жизнь.
Мелькнула глупая мысль: «Могла бы я полюбить гения?» Любить – значит жалеть. Разве можно жалеть гения? Его боготворят, обожают. Нет, не стоит влюбляться. Рядом с ним должен быть человек такого же уровня, с детства каждодневно, ежеминутно впитывавший всемирные шедевры различных областей культуры, а не вырывавший редкие малые крохи из-под носа изысканной публики, не способный сформировать ни вкуса, ни тонких чувств, ни четких знаний…
В прошлом году я видела у театра, как девушки визжали от восторга при виде знаменитого артиста. Валом валили. Чуть ли не на головах ходили. Не понимаю их! Когда я испытываю чувство восхищения, то не хочу выплескивать его наружу, берегу его. Оно греет меня теплом воспоминаний.
И этот концерт я запомню надолго.
ГОЛУБОЙ ЗАЛ
Отец привез из города огромную, очень дорогую книгу с репродукциями знаменитых художников разных стран. Молодец какой! Раскошелился! Царский подарок сделал семье. Я дрожала от нетерпения, глядя на золотые буквы и бархатистую малиновую обложку, но не показывала виду. Отец осторожно положил книгу на белую льняную скатерть и начал медленно листать. Тишину в комнате нарушало лишь шуршание папиросной бумаги, которой прокладывались страницы. Затаив дыхание, мы с Колей рассматривали репродукции. Вдруг я вздрогнула и почувствовала сильный прилив к голове, похожий на мягкий толчок в области затылка. «Голубой зал!» Любимая картина из прощального подарка Ирины! Только эта размером больше. При взгляде на нее я будто переполнилась чем-то удивительно легким и восхитительно приятным. Я уже не чувствовала тела, только душа трепетала, сливаясь с красотой. Не картина, а очарование небес!
Отец закрыл книгу и сказал: «Больше десяти картин в день не стоит смотреть. Переварите сначала эти».
Я согласилась с ним. Ушла в сарай, легла на солому, и перед глазами снова появилось изображение Голубого зала дворца. В нем и рассветный, нежный, осторожный луч солнца, и прозрачная бесконечность чуть голубоватого воздуха, и легкая, по-детски радостная, искренняя шаловливость ветерка.
