И никто Сашу не заставляет учиться, сам каждую свободную минуту бежит в библиотеку. Старшеклассники любят обсуждать с ним уроки. Он начинает разговор так: «Не знаю, какие там у вас формулы, но если подумать...» Вот, какой у нас Саша! — восторженно закончил Толян.
— А другие уроки он тоже хорошо знает? — поинтересовалась я.
— Тут смех! Недавно по истории учительница поставила ему за письменную работу в классе двойку. Саша возмутился и попросил объяснить — за что? Она отмахнулась: «Мало написал — всего шесть пунктов плана. А где конспект урока?» Саша не успокоился и захотел узнать, о чем он не написал. Тут в класс вошла вторая учительница истории, прочитала его работу и сказала: «Мечта каждого учителя научить учеников излагать материал таким образом». И при этом Саша не задавака. Я спросил его: «Как ты можешь так много выучивать?» И знаешь, что он ответил? «То, что нравится, я не учу. Само запоминается, вроде как я проникаюсь этим».
— Проникаться... значит хорошо понимать? — уточнила я. — А, ясно! Я же не заучиваю, что вокруг синее небо, красивые цветы, деревья, а все равно запоминаю, может быть, на всю жизнь. А Саша природу замечает?
— Не знаю, о ней никогда не говорит. Железками занят.
— Наверно, у каждого своя радость. Только не сразу про это поймешь. Мою подругу Валю считали дурочкой, а она детей любила, и возиться с ними ей было в удовольствие. Может, это самое главное у нее в жизни.
— А мне... ничего не интересно. Ничего не люблю, — удрученно проговорил Толян.
— Найдешь свое. Бабушка Дуня считает, что любить — тоже талант. Ведь маму свою любишь? Любишь. А я про любовь к родителям ничего не понимаю, не чувствую ее.
— Если бы мама нашлась, тоже любила бы.
— Не знаю. Не думаю.
— Почему?
— А где она была, когда мне было плохо в лесном детдоме?
— Может, причина какая серьезная...
— Причины, чтобы бросить ребенка, не бывает. Смерть — одна причина.
— Ты бываешь жестокая.
— Я справедливая.
— А что о своем отце думаешь?
— Что о нем думать? Мужчина должен защищать семью. И родину. Если бросил нас, то и вспоминать о нем нечего.
— Нельзя так. В жизни все сложно. Я же понял маму, когда она отдала меня в детдом.
— А я не могу. Не хочу об этом говорить. Понял?..
— Ладно. Вон Саша идет.
Саша протянул Толе руку и с удивлением спросил:
— Что приключилось? Ты сейчас как градовая туча.
— Его ничего не интересует, играть ни с кем не хочет. Ходит по улицам и все, — ответила я за друга.
— Так ведь думает о чем-то, а не просто ходит? В одной книжке я прочитал, что в школе надо учиться не семь классов, а хотя бы восемь, а лучше десять. У большинства детей всякие стремления и серьезные желания прорезаются к пятнадцати или шестнадцати годам. Тогда они специальность правильно выбирают. А если и дальше ни к чему не влечет, то учителя должны помочь.
— А до пятнадцати, что мне делать? — понуро спросил Толян.
— Учиться, мастерить. Главное, время попусту не тратить. Я уже пилить, строгать, паять, даже выпиливать умею. Мне не скучно!
— И тоскливо не бывает? — спросила я осторожно.
— Я же человек, — просто ответил Саша.
При этом уголки губ его вздрогнули.
Толя занервничал и сменил тему разговора:
— Вон идет наш новый столяр, сегодня он травит насекомых.
И указал на старого человека в изношенном рабочем костюме.
— Что-то он не похож на нового, — пошутил Саша.
— А зачем второй раз насекомых травить? Их же больше не видно.
— Это они, негодники, замаскировались под микробов. А через неделю опять посыплются из всех углов, — засмеялся мой новый знакомый и, увидев кого-то, побежал к корпусу.
— И нам пора к твоей маме, — обратилась я к Толяну.
И мы побежали. По дороге не пропустили ни одного ледяного спуска.
— Повезло дворникам, — смеялся Толя, — мы им все дорожки от снега штанами расчистили!
Вдруг на меня напало странное беспокойство. Я остановилась, как бы не зная, что делать и куда идти. Потопталась на месте, пыталась разобраться в своих чувствах. Волнение нарастало. Бросило в жар. Грудь распирало, дрожали ноги.
— Да что с тобой? Заболела? — недоумевал Толя.
— Почему-то не хочется идти дальше. Вернее хочу, но что-то не пускает. Или боюсь? Сама не пойму. Давай вернемся назад?
— Ну, ты даешь! Если больная, то отведу тебя назад. А если нет, так чего капризничать? — возмутился Толян.
— Я никогда не капризничаю! На меня напал беспричинный страх. И боль в груди. Боль как страдание. Будто душа плачет и просит чего-то, — сердито возразила я.
— Раньше такое случалось? — уже спокойнее спросил он.
— Нет. Давай все-таки вернемся. А вдруг я и вправду заболела?
— Ты не можешь идти?
— Ноги идут, душа не хочет.
— Ну не хочешь, тогда один пойду. Я же тебя не заставляю! К своей маме иду, — резко добавил Толян и отвернулся.
— Не сердись. Пересилю себя, — пообещала я.
И только мы повернули на дорогу, ведущую к работе его мамы, болезненное возбуждение пропало, исчез страх, перестало болеть в груди. Будто ничего со мной и не происходило. Я шла и думала: «Чего зря Толика рассердила? Надо было перетерпеть боль молчком».
