На следующее утро дед спросил меня:
— Откуда ты знаешь такие стихи?
— Я их не знаю. Они сами из головы пришли.
— Ты их сочинила у могилы?
— Не сочинила. Пересказала, как поняла, все, что слышала вечером. Я ничего не выдумывала. Это не я, оно само, понимаете?
— Нет, — сознался дед, — и часто у тебя такое?
— Часто. Но не вслух. Когда грустно, молча говорю о душе, о сердце, а когда весело — про природу и ребят. Мне стало жалко вашего друга-доктора и поплыло в голове. Начинаю первую строчку и не знаю, о чем будет вторая. Они сами складываются. Если об этом же в другой день вспомню, то другие слова образуются. Лучше получается, когда волнуюсь, дрожу внутри. И еще когда никто не мешает.
— На кухне стихи, наверное, не пишутся? — усмехнулся дед. — Давно это у тебя?
— Давно.
— Сейчас сможешь что-либо сочинить?
— Конечно. Но это будут не стихи, а просто рифмовки.
— А в чем отличие?
— Всякий дурак сможет срифмовать «драться, плескаться, кусаться, собраться». Хорошие строчки появляются, когда душа болит.
— И часто она у тебя болит? — сдержанно спросил дед.
— Часто. Когда жена вашего друга в черной одежде наклонилась над могилой, она показалась мне темным облаком печали. И дикий виноград я не придумала. Он оплетал дерево, стоявшее у памятника. Вы видели?
— Да.
— Я хотела, что-нибудь сказать про людей у могилы, но ничего не пришло в голову, а придумывать не стала. Подожду, когда само сложится. Вот услышала прошлой зимой, что летчик погиб (я в это время на улице у столба стояла, где висел репродуктор), посмотрела вокруг и тут же представила, как его самолет сгорает в воздухе.
Был зимний, розовый закат.
В нем мир теней исчез бесследно.
И только дыма, гари смрад
Остался след на небе бледный...
Я на самом деле видела в небе черно-красную тучу, розовый закат, и на земле в тот вечер не было теней от деревьев. И вдруг запах гари почувствовала... Раньше, бывало, приложу ладони к лицу, почувствую запах рук, — а он ведь всегда разный — и вспоминается то хвойный лес, то горячая печка... А тогда у столба все произошло, наоборот: при словах «взрыв и пожар» я ощутила запах горячего дыма и бензина. В первый момент удивилась, посмотрела вокруг: вдруг и правда что-то поблизости горит? У вас такое бывает?
— Нет. Ты очень чувствительная.
— Стихи обычно я сочиняю и сразу забываю, а этот запомнился. Наверное, потому, что о летчике до сих пор вспоминаю. Даже лицо ему придумала и нарисовала. Красивое такое, мужественное, умное и очень доброе. Только добрый человек может стать героем!
Дед прилег на кровать. Я села рядом на полу. Его рука лежала на моей голове, и мы продолжали разговаривать. Но уже молча.
Потом я спросила:
— Папа, дядя Вадим сын больной женщины?
— Племянник. А ты знаешь, бабушка Мила ему не родная. Она подруга его бабушки, которой к тому времени уже не было на этом свете. Отец Вадима без вести пропал на фронте, мать немцы расстреляли. Тогда пришла Людмила Васильевна и забрала мальчика у соседей.
Я вспоминала доброе лицо седой старушки, и в голове проносились благодарные стихи об этой прекрасной женщине.
ПОЭТ
Дед покопался в нижнем ящике комода, достал из-под старых подшивок газет маленькую книжку в твердом, белом переплете и показал мне дарственную надпись.
— У вас был друг-поэт?! — с неподдельным восторгом закричала я.
— Что значит «был»? Он живет и здравствует в нашем городе. Почему ты подумала, что его уже нет среди нас?
— Все поэты и художники, которых я знаю, давно умерли.
— Хочешь, позову его к нам в гости?
— На самом деле? — спросила я, совершенно не веря в такую возможность.
— Не Пушкина приглашу, а нашего местного поэта, — засмеялся дед.
Прошло два дня. Я пришла из школы в кислом настроении. За столом сидел среднего роста усталый человек, одетый в темно-коричневый костюм и рубашку в светлую клетку. Длинные, как у попа, волосы — седые у лба и висков. Серые, глубоко запавшие глаза смотрели приветливо и с любопытством.
Дед суетился, раскладывая на столе тарелки.
— Я выполнил свое обещание, — сказал он, весело обращаясь ко мне.
— Вы — поэт? — недоверчиво спросила я незнакомца.
— Да, — ответил тот с улыбкой.
— И с вами можно поговорить?
— Конечно. Ты любишь мечтать?
— Очень!
— О чем?
— Иногда я мечтаю совсем глупо. Вот когда хорошее настроение, люблю громко петь песни, которые сама придумываю. Только очень плохо получается. Слуха нет музыкального. А в мечтах я здорово пою! Еще думаю о счастливой жизни всех людей на свете. Хочу, чтобы меня любили.
— Чтобы любили, необходимо все время делать людям хорошее. Любовь как костер — в него надо постоянно дрова подбрасывать.
— У меня есть долгие мечты и короткие, которые появляются как бы из воздуха. Вот мелькнула когда-то мысль: «Познакомиться бы с писателем». А потом подумала, что это невозможно, и мечта пропала. А теперь вы со мною разговариваете и не воображаете.
— Почему я должен воображать? — рассмеялся друг деда.
— Потому что вы необыкновенный, раз настоящий поэт.
