— Хирург талантливый, только редко трезвый бывает. Больница у нас новая на выселках.
— Кровотечений нет, до утра подождем, — уверенно сказала тетя Тамара.
Сидели молча: дядя с тетей на кровати, прислонившись к стене, Леша и Вова на коврике у постели больной, гости — за столом. Соня то тихо стонала, то находилась в бессознательном состоянии. Взрослые не ругались, дети не оправдывались. Первым заснул Вова. Потом дядя и тетя стали бессмысленно кивать головами. Алеша, придя в себя от шока и осознав свою вину, маялся.
Вдруг Соня открыла глаза, пошевелилась и громко застонала. Взрослые вскочили:
— Господи! Судороги начались, надо что-то делать, — закричала тетя Тамара.
— У нашего тоже перед смертью были, — потерянным голосом прошептала гостья, когда тетя Тамара растирала ей виски нашатырем.
Алеша молился вслух:
— Господи, спаси мою сестричку, я никогда в жизни больше не брошу ее.
Соня вновь затихла в беспамятстве. Открытый ротик делал выражение усталого личика беззащитным.
Вдруг гостья решительно встала и накинула шарф на голову.
— Вы куда? — спросил дядя Никита.
— В больницу. Алеша, приготовь деревянные сани, те, на которых снег утром возил в огород.
— Ночью заплутаете, туда, я слышал, километров пять полем будет, — засомневался дядя Никита.
— Мы с Алешей пойдем, а вы здесь оставайтесь. Может, удастся с больницей связаться, — твердо сказала Валентина Ивановна, и стала собирать одеяла.
Соню вместе с матрацем перетащили в сани. За всю дорогу не произнесли ни слова. Только, не сговариваясь, останавливались и по очереди подходили к саням слушать дыхание больной. По селу дорога протоптана, а в поле сплошные наметы. Добрались до посадок. Голые деревья не спасали от ветра, но Леша не чувствовал холода. Он вообще ничего не чувствовал. Одно слово сверлило измученную голову: «Успеть бы». Сердце его дрогнуло при мысли о родителях. Слезы полились по холодным щекам. Он сжал зубы, рыдания захлопнулись в груди, сотрясая ее. И только иногда он сглатывал леденящий воздух судорожными, короткими глотками. Валентина Ивановна остановилась, и мысли Алеши сразу обратились к Сонечке. Вытер слезы жесткой, домашней вязки рукавицей и наклонился над сестричкой. Дышит. Снял рукавицы, потрогал за воротником. Шея горячая. Уронил рукавицу в снег и тут же подхватил. Этой осенью мама связала. А папа валенки подшил черной кожей. А еще... Опять душат слезы: «Не уберег, виноват».
Валентина Ивановна, казалось, не замечала его отрешенного выражения лица, автоматических, бездумных движений, неподвижных глаз и резкой складки под пухлой нижней губой.
Гостья начала уставать и спотыкаться. Городская, непривычная. Соня все чаще стонала, как бы торопя их. Ее крик страшно звучал в черной холодной бесконечности. Оборвалась веревка. Валентина Ивановна разорвала шарф надвое, закрепила на деревянной перекладине саней и снова впряглась. Вокруг ни огонька. Водонапорную башню и элеватор поглотила тьма. Посадки закончились.
— Я ни разу не был в новой больнице, знаю только, что от посадок напрямик, — вдруг сознался Алеша.
Валентина Ивановна тяжело опустилась в снег. Алеша испугался своих слов.
— Помоги встать, — протянула к нему одеревеневшие руки Валентина Ивановна. Улыбка чуть подернула ее усталое лицо.
— У нас в России не дороги, а направления. Разыщем.
Алеша облегченно вздохнул.
— В больнице тоже нет электричества? — спросила Валентина Ивановна.
— У них свой движок. Берегут, включают по необходимости. А в палатах керосиновые лампы.
Неожиданно вынырнула луна и опять утонула в черных облаках. В этот миг живой мир показался Алеше маленьким, ограниченным возможностями его зрения, а остальной — бесконечным, темным, непомерно страшным, даже гибельным. Безысходное отчаяние, неуверенность навалились на него. Валентина Ивановна обняла его за плечи. Впервые он увидел, что она маленького роста и худенькая. «Дробная», вспомнились ему мамины слова об его любимой учительнице математики.
Леша первый заметил бледный расплывчатый отсвет. На глазах навернулись слезы надежды.
Суета нянечек и медсестер его уже не волновала. Он заснул тут же, в приемном покое на кушетке. Валентина Ивановна прилегла в коридоре рядом с палатой только после того, как Соне сделали рентген, и хирург обнадежил, что девочка будет жить, а может, даже сможет ходить.
Валентина Ивановна устроилась жить неподалеку у больничного сторожа и каждое утро, как на работу, приходила в палату. Муж ее, Василий Денисович, готовил обед и вместе с Вовой и Алешей приносил в больницу.
Один раз, возвращаясь от лечащего врача, Валентина Ивановна услышала в палате разговор новенькой девочки с Соней:
— Кто она тебе?
— Мама.
— Старая.
— Зато хорошая.
Прошло два месяца. Соня поправлялась. Гипсовый корсет ей одели на год.
Снова приехал дядя Никита и завел с Алешей наедине разговор о новой семье. Беседы не получилось. Алеша ответил односложно и категорично:
— Только все вместе, — и упрямо уставился в пол.
Потом тетя Тамара и дядя Никита устроили семейный совет в присутствии детей и гостей. Ребята повернулись к Валентине Ивановне и Василию Денисовичу и несмело попросили:
