Я нарвала лютиков, незабудок, ромашек, посадила девочку на колени и стала рассказывать ей про цветы, траву, небо. Девочка молча прижалась к моему плечу. Я обняла ее и тоже замолчала, вспоминая про свою детдомовскую подружку Валю, у которой в семь лет никак не получалось правильно сложить два плюс три.
Прибежали мои друзья. Я пошла с ними на станцию и совсем забыла о малышах. Но на обратном пути опять увидела печальную группу на тех же лавочках. Проходя мимо, невольно взглянула на черноглазую. Она шевельнулась и еле заметно подалась в мою сторону. Я обрадовалась и улыбнулась ей. Но она уже погрузилась в странную дрему.
— Может, они еще не пропащие? — обратилась я к воспитательнице.
— Кому они нужны? — безразличным голосом отмахнулась от меня женщина.
— А мне их жалко. Вы всю жизнь воспитательница? — вновь пристала я с расспросами.
— Нет. Так уж получилось. Два года назад на мое место посадили человека с образованием, а тут как раз знакомая на пенсию уходила, вот меня и взяли. Мне тоже до пенсии три года осталось дотянуть.
«Вот именно, дотянуть», — сердито подумала я, направляясь в сторону своего дома.
Прохожу мимо детдомовского забора, где играют дети второй группы. Остановилась, с любопытством разглядываю их. Одни лежат на деревянных чурбаках, переговариваясь на только им понятном языке, другие играют щебенкой. У каждого своя игра, свои задумки, свои камешки. Малыши заметили меня и по одному, оглядываясь на воспитательницу, подошли ко мне. Воспитатель не встала с лавочки, значит можно со мной разговаривать.
— Меня Сеезя зовут, — представился самый смелый.
— Я — Саса. Ты тозе наса?
— Я была ваша, — отвечаю.
— Была и куда плопала? — удивился малыш.
— Выросла и стала домашней.
— Я тозе выласту, — серьезно сообщил самый маленький.
— Я совсем болсой, потому что тли года.
Ласково заглядывая мне в глаза, один мальчик протянул свой камешек:
— Илай. Это мой, а это твой.
Другие дети тоже стали отдавать мне свои камешки с таким видом, будто дарят самое дорогое. Наши пальцы соприкасались, и я испытывала к малышам нежные чувства. Я ощущала их тепло и любовь. Мне было радостно и хотелось долго-долго беречь их подарки. Я спрятала камешки в карман, помахала малышам рукой и пообещала снова заглянуть к ним. Я знала, что обязательно приду.
Иду дальше. Смотрю, семилетки с прогулки возвращаются.
— Я слышала, что, когда наступит коммунизм, денег не будет, — говорит одна девочка.
— Что же в этом хорошего? Сейчас денег мало, а если их вовсе не будет, то мы умрем? — возражает другая.
— Глупая. При коммунизме все будет бесплатно. Заходи и бери, сколько хочешь, — вмешивается третья девочка.
— При коммунизме все будут выдавать по потребностям. Сносились штаны — тебе новые выдадут.
— А если я конфет захочу? — спросил хнычущим голосом худенький мальчик.
— Получишь конфет, сколько положено.
— А красивое платье мне дадут?
— Не много ли ты хочешь?
— Я хочу много.
— Так нечестно. Тебе много, а кому-то мало.
— Ну и ты проси много. Что это за коммунизм, если всего мало?
— Эх, попасть бы в некоторое царство, в некоторое государство, где есть коммунизм, но такой, чтобы все было, да еще много-много, ну прямо в полное удовольствие!
— А что такое государство?
— Государство, это когда есть главный-преглавный начальник и много-много не очень главных, чтобы за порядком следить. Если кто-то набезобразничает, они милицию вызывают и в тюрьму сажают.
— При коммунизме не будет милиции, потому что не будет плохих людей.
— А куда же они денутся?
— Не знаю. Перевоспитаются, наверное.
— А работать при коммунизме надо будет?
— Зачем? Лежи и ешь конфеты.
— А кто конфеты делать будет?
— Рабы.
— Ты что, с ума сошла? При коммунизме не бывает рабов. Все работают по потребностям. Хочешь — работай, хочешь — отдыхай. Главное, чтобы все по-честному было.
— А если я не люблю мыть полы?
— А что ты любишь делать?
— Спать.
— Ну, тогда тебя в коммунизм не возьмут.
— А тебя возьмут? Да?
— Возьмут.
— Вот я тебе сейчас как дам, тогда и посмотрим, кого возьмут, а кого нет!
— Хватит ссориться! Когда будет коммунизм, тогда и будете из-за него драться.
А пока идемте на обед, иначе я до коммунизма не доживу, умру с голоду, — засмеялась молоденькая воспитательница.
Захожу с ребятами во двор. На балкончике одиноко стоит погруженная в себя, грустная сероглазая девочка. Ее взгляд скользит по детям, но думает она о чем-то своем.
Я подхожу к балкону и знакомлюсь.
— Катя, — говорит мне девочка, внешне не выражая ни удивления, ни интереса.
— Себя в шесть лет вспомнила. Тоже на балконе любила стоять, — объясняю я Кате свое вторжение в ее одиночество.
Губы ее чуть шевельнулись в улыбке.
АЛЛЕРГИЯ
Обычный день. С утра по холодку прополола две грядки чеснока и две — лука. Потом бабушка вынесла три десятка поздней помидорной рассады, и только я опустила первый саженец в лунку, как до моего слуха долетели трели незнакомой птички. Осторожно приподнялась. Смотрю: бабушка замерла в напряженном, восторженном внимании. «Соловей! — тихо и радостно прошептала она. — На вишне, что у малины. Как душу растревожил!»
