Не осознавал я тогда серьезности нашего положения. Три дня прошли в тишине. Будто и не было войны. Молодые солдаты шутили:
— Может самим бабахнуть?
— Попэрэдь батьки в пекло не суйтесь. Детский сад. Мать вашу... — угрюмо оборвал их солдат, что был постарше.
— Трусишь? — завелся самый молодой.
— Бой покажет, кто трус, сразу станет ясно, кто сват, кто кум. Не по голубям из рогатки стрелять будете...
На четвертый день зашныряли над нами самолеты-разведчики. И началось! Первый бомбовый удар сразу вывел из строя половину зениток. Гляжу, рядом со мной лежит молоденький солдатик и, видно, в горячке изумленно бормочет: «Моя нога лежит как чужая...» Глаза невообразимо круглые, безумные. А голова украинца, казалось, продолжает кричать... Перед глазами поплыло. Когда стошнило, легче стало. Не ожидал от себя такого.
Потом все стихло. Оставшиеся в живых растерянно толклись у орудий. В глазах у всех молчаливый вопрос: «Как же так случилось? Не сбили ни одного самолета!» Передал по цепочке: «Раненых — на материк, покалеченные орудия — в море, устанавливать новые». Когда снова послышался рокот самолетов, все застыли в злом напряжении. Теперь сразу несколько вражеских самолетов рухнуло в море, подняв мощную волну. Вода у берега покраснела. Одна атака заканчивалась, тут же начиналась вторая, третья... Мы уже не успевали уносить раненых. На место убитых, хлебнув «фронтовую», к орудиям становились другие. Я уже потерял счет орудиям, людям. Кидал их под обстрел, как солому в печку. Дым, гарь, людское месиво... После третьей атаки пауза затянулась, вытягивая жилы до предела.
Вдруг по правой линии появились корабли. С КП пришло сообщение: «Не пропустить к берегу!» И тут я вроде бы отключил эмоции. Уже не видел крови, зияющих ям от снарядов. Передо мной были только вражеские самолеты и корабли...
Продержались, не пустили врага на континент. Заслонили собой. Потом я лежал обессиленный, безголосый, неспособный думать.
— Первый бой самый страшный? — спросил Вовчик, брат Лесика.
— Страшно было потом раненых из моря спасать. Чуть не утонул. Хорошо, что товарищи научили за волосы вытаскивать.
— Знаешь, Вовка, все страшно: и в бой идти, и видеть умирающих от голода детей, — вздохнул дядя Антон. — Я тоже зенитчиком был. Три зенитки в моем ведении находились. Две обслуживали хлопцы, а у третьей — только командир расчета — мужчина. Учитель бывший, лет двадцати восьми, остальные — девушки молоденькие. Совсем еще девчонки. Из десятого класса на курсы пришли. Полтора месяца поучились и сразу к нам. Одна азимут выставляет, другая траекторию вычисляет, а третья — наводчик. Даже имя одной запомнил: Инна Бабина, шустрая, веселая такая, черноглазая. Инесса-принцесса — так про себя ее прозвал, глядя как изящно управляется она с орудием. Руки бы ей целовать, на коленях перед нею стоять... Как самолеты над нами появились, глянул я на Панаса, а у него коленки дрожат. Срывающимся голосом как закричит: «Агон!» Даже акцент от волнения усилился. Девчонки после первого выстрела на командира глядят, хохочут. Разрядка, что ли, у них такая была. А может оттого, что еще не познали страха. Синхронно, весело выкрикивали приказы... Много нас там полегло... Да вон она мимо сельсовета идет! На встречу с однополчанами из Алма-Аты приехала. Завтра они в логу соберутся помянуть друзей.
Наконец осмелился высказаться молодой человек с улицы Красная:
— О каждом человеке нельзя забывать, каждый человек ценный.
— Только не на войне. Здесь особая статья. Родина, — во-первых. Некогда о каждом думать. Скопом приходилось на врага наваливаться. А там кому что бог предназначил... Кому пасть, кому дальше воевать, Родину защищать. У людей разная психология в военное и мирное время. И мерки жизненные разные. Нельзя штатскими мозгами военные дела осмыслять, — возразил дед Пахом.
— Ощущение войны дает только сама война. Солдаты, прошедшие войну, у которых на руках умирали однополчане, друзья, относятся к жизни, к людям, к их поведению иначе. А то, что вы, невоевавшие, пытаетесь себе представить, — все игрища. Я вот снайпером был. Сидим три часа в укрытии. Вдруг выстрел, и голова друга в клочья. Вот это и есть война. Я потом два дня из болота не вылезал. Снял-таки гада, — жестко поведал дядя Андрей.
Пацаны присмирели. Петрович вынес из дому «беленькую», и граненая рюмка пошла по кругу: «Вечная память... Земля им пухом...»
— Давайте Ивана Васильевича отдельно помянем? — тихо предложил дядя Андрей. — Всю войну без единой царапинки прошел. Догнала его злая пуля у родной калитки в день Победы...
Молча налили. Молча выпили.
Ребятишки повисли на плетне.
— Завалите, антихристы! — замахнулась на них полотенцем хозяйка.
Малыши отхлынули от забора, как воробьи вспорхнули, и сели тут же рядом в молодую траву-мураву.
— Дядя Никита, а на войне смешное было? Вы такой веселый, вспомните что-нибудь, пожалуйста, — очень вежливо попросил старший из ребят, Георгий.
Дядя Никита усмехнулся. Черные глаза его хитро блеснули:
— Иван, расскажем мальцам, как мы с тобой своего солдата, из соседнего полка, вместо «языка» притащили?
