— Это он-то уважаемый? — возмутилась я.
— Зачем пьяного злить. Он ум свой в винище утопил. Трезвому нечестно его подначивать или ругать. Нелепый он человек. В молодости на его челе ум не просматривался и к старости не добавился, — сочувствуя старику, объяснил дядя Петя.
— Замаяла его жизнь. Все-то у него теперь на тяп да на ляп, — посочувствовал пьяному наш сосед.
— Не замаяла, проглядела его жизнь, — уточнила его тихая жена.
— А говорил, что с понедельника не пьет, — удивленно высказалась, сидя на заборе, соседка Зоя.
— Не пьет, на хлеб намазывает, — усмехнулся наш отец. — Нюська, проводи его до дому, чтобы не «выкинул» чего по пути.
— Аня я, Анна, — возразила я, набычившись. — Не пойду. Мне стыдно находиться рядом с пьяным. Лучше к его жене сбегаю, — заупрямилась я и отошла вглубь двора.
— Дело говоришь, — согласился дядя Петя, — заодно и руки отдохнут. Разводятся?
— Есть такое. Я сплю на железной раскладушке и, когда к холодным трубкам руки ночью прикладываю, легче становится.
— Не железная, алюминиевая у тебя раскладушка. Грамотно надо говорить. Внимательнее будь. Спрашивать, что непонятно, не стесняйся.
— Отец не любит моих вопросов. Может, боится, что не ответит? — зашептала я, нервно оглядываясь.
— Чего ему бояться? Он образованный, военное училище и институт закончил. Это меня, как старшего, родители на хозяйстве оставили. Очень хотелось учиться, но в семье уже девять детей было. Отец кирпичным делом занимался и нуждался в помощнике.
— Вы несчастливый? — жалостливо спросила я его.
— Бог с тобой. Войну прошел — ни одной царапинки. Дома односельчанам помогаю строить, печи кладу. Уважение от людей имею. Папаня с маманей живы. Мои дети в школе обучаются. Это ли не счастье?
— А кем вы в детстве хотели быть?
— Главным на огромном кирпичном заводе, города мечтал строить.
— Значит, все-таки сбылась ваша мечта?
— Масштабы не те, — усмехнулся дядя Петя, — Ну ладно, беги за жинкой Ивана Ивановича, а то завалится в какую-нибудь канаву, расшибется, забот ей прибавит. А вечером спать пораньше ложись. Завтра хату мазать будем.
Утром встала в немыслимую рань, а во дворе уже собралось человек двадцать.
— Принимай, хозяюшка, работников. Бог на помочь, — говорили они матери.
Женщины — веселые, как на празднике. Деловитые, важные мужчины стояли особняком и степенно беседовали. За работу принялись дружно.
— Конского навозу не жалей, — советовала одна соседка.
— Прибереги его. Чем хозяйка хату шпаровать (затирать трещины) будет через неделю? — возражает другая.
— Лошадки позаботятся, — шутит бабушка.
— Мужички, что-то вы больше языками работаете, чем вилами, — дразнится тетя Ксения.
— Ишь, раскомандовалась! Не на своем гумне, — огрызнулся ее сухощавый муженек.
Но мужчины добродушно одернули его:
— Дай бабе покомандовать, тебе меньше ценных указаний достанется. Ты ее чаще выпущай в люди, чтобы охолонула малость. Небось, угораешь от нее? Эка, печка! Молодец, баба. Огонь!
Толстый дядя Сеня не захотел по хлипким доскам носить глину на потолок, и я пошла вместо него в мужскую бригаду. Конечно, шары я себе катала размером поменьше, зато успевала дважды сбегать, пока мужчины по разу. Я изо всех сил старалась доказать, что могу работать не хуже взрослых, и частенько тащила шар, который был для меня тяжеловат. Но виду не показывала. Женщины ахали и говорили:
— Хлеб-девка, золото-девка! Бедовая дивчина!
Для меня их похвала звучала музыкой. В нашей семье не часто услышишь одобрение. Похвалят, если сделаешь что-либо особенное, неожиданное. Я работала неутомимо, самозабвенно, с удовольствием ощущая силу рук.
Работа близилась к концу, и мать с бабушкой принялись расставлять во дворе столы и скамейки. Мужчины приободрились и повеселели. Женщины шутили:
— Водочкой пахнет, огурчиками?
— Восполнять силы горючим требуется, — добродушно отзывались их мужья.
Подошел к плетню вялый, как весенняя муха, дядя Володя Постников с нашей улицы. Уже чуть навеселе. Вид у него был запущенный, какой-то зыбкий и подозрительно непривлекательный. К тому же он источал мерзкий запах. Неуклюжие мысли долго беспомощно толкались в его маленькой лысоватой голове, и, наконец, он выдавил пугливо и льстиво:
— Бог на помочь.
— Вовремя! Вожделенной бутылочкой запахло что ли? Сгинь, нечистая сила! — поморщился дядя Сеня.
— Не пью я больше, — нервно зевая, прошепелявил в оправдание назойливый гость
— Да и мы не пьем, а лечимся, — весело встрял дядя Егор, отец Вали Гандлер.
Но дядя Володя сделал вид, что не понимает иронии, и продолжал выпрашивать у матери «рюмашечку» на опохмел. Он всегда был настырным и бестактным — одним словом: забубенный.
Мужчины безжалостно и остроумно «отбрили» лодыря и пропойцу. Он помыкался у плетня, а потом высказал очередную гнусность и торопливо скрылся, провожаемый дружным смехом односельчан. Испугался, что мужики навешают ему тумаков.
Чем богаты, тем и рады, — пригласила мать работников к столу. Мужчины, поглядывая на своих жен, пили в меру. Женщины сначала наравне с ними «звенели», а потом отставили рюмки, потому что им еще управляться по хозяйству.
