— А наш Валька Потанов научился чечетку выбивать так, что в сельский клуб на его представления сбегаются девчата со всей округи. С лихостью, с блеском выступает, в сумасшедшем темпе! Но больше всех мне запомнился Артемка с Некипеловки. Он здорово придумывает и разыгрывает интермедии из жизни села. У него удивительное чувство времени. Мне кажется, в интермедии важна краткость и скорость исполнения. Артем играет искрометно, весело. В несколько секунд проявляет характер своего героя. И пьяницу показывает, и вора-кладовщика, и пожарника. Достается от него и женщинам. Его полное, круглое, веснушчатое лицо так тонко передает и невыразимую радость, и глупое безразличие, и черное горе. Публика лежала на лавках, утирая слезы и захлебываясь беспрерывным смехом, когда он прошелся по сцене в длинном сарафане, повторяя ужимки буфетчицы. Зал буквально ревел от восторга. «Вот бы кого в город, в артисты», — говорили зрители.
«Как талант, так сразу в город. Пусть радует своих селян», — возражали другие. Артем им ответил серьезно: «Я из дому — никуда!»
Когда я закончила свой восторженный монолог, отец, поджав губы, сказал с легкой надменностью:
— Теперь я осведомлен, откуда ноги растут и уши торчат.
Сообразив, что проболталась, я принялась торопливо оправдываться:
— Мы с Зойкой через форточку, только два выступления посмотрели. Со смеху чуть с окна не свалились.
И для пущей убедительности добавила:
— Я недолго стояла, только Артема послушала и бегом домой.
Настроение немного погасло.
Но все равно здорово, что артисты приехали! Впечатлений — ворох!
КРАСОТА
Приехала из дальней деревни бабушкина родня. Во двор вошел огромный, краснолицый мужик. Маленькие серые глаза смотрели подозрительно и недобро. Начинающие седеть, желтоватые, прямые волосы неровными клоками торчали из-под надвинутой на лоб замусоленной кепки. Лицо небритое. Воротник рубашки не прикрывал толстые красные складки затылка. Широкие брюки, заправленные в кирзовые сапоги, сидели на нем мешком. Ремень застегивался ниже живота. Поздоровавшись, он сразу лег отдыхать. Его бойкая, приветливая жена, разворачивая подарки, не замолкала ни на минуту. В кирзовых сапогах и несуразном темном костюме, она выглядела неотесанной колодой. Румяные щеки гостьи вылезали из-под платка и контрастировали с грубой серой тканью.
— Муся, разденься, приляг, — уговаривала ее бабушка.
Без платка лицо тети преобразилось. Веселые глаза засветились, яркие полные губы открыли ослепительно белые зубы. Она освободила светлые волосы, и они волнами рассыпались по плечам. Я залюбовалась ими. Теперь голова никак не подходила к фигуре.
— Примерь мою кофточку, — обратилась к ней мать и подала узелок с одеждой.
— Спасибо, не надо. Зачем? Мы на пару часов зашли отдохнуть. Поезд у нас вечером.
— Да ладно. Пока муженек спит, покрасуйся, — мудрая бабушка всегда находила целебные, подходящие к ситуации слова.
Тетя беспокойно глянула на дверь, за которой отдыхал муж, и нерешительно согласилась. Красная шерстяная кофточка плотно прилегла к ее ладному телу, а чуть расклешенная у колен черная короткая юбка открыла стройные ноги. Тетя быстро всунула ноги в материны туфли на высоком каблуке и плавным, изящным движением повернулась к нам лицом. Высокая, элегантная молодая женщина улыбалась смущенно и по-детски радостно. Пораженная переменой, я не могла произнести ни слова, но мои глаза восхищались. Тетя расстроилась и быстро разделась.
— Возьми кофточку, мне мала. Не стесняйся, — упрашивала ее мать.
— Не надо, — энергично и досадливо запротестовала тетя.
— Почему? Вы в ней такая красивая, — удивилась я.
— И так ревнует. Как зверь становится. Дети у нас, понимаешь? — остановила тетя надвигающийся поток моих пылких восторгов.
Я не удержалась и обиженно забурчала:
— Зачем нарочно уродовать себя одеждой? Это противоестественно. Красивому надо радоваться, как музыке, стихам, природе. Дядя Вася глупый, раз не гордится вами. Я одному человеку в поезде сказала, что у его жены очень плавные линии рук, как у женщины с картины знаменитого художника, а он сначала равнодушно посмотрел на нее, а потом почему-то разозлился. А девушка глядела на меня благодарными глазами. Наверное, ей хотелось, чтобы муж восхищался ею.
— Ох, дочка, не до мелочей нам. Строимся мы, — тоскливо вздохнула тетя.
— Все равно обидно. Красота дана человеку, чтобы ее замечали, — упрямо произнесла я.
Бабушка приложила палец к губам. Я поняла: «Не трави душу человеку». Я умолкла и предалась грустным размышлениям о непонятной неразумной человеческой сущности.
ШТАНГА
