Надежда Тальконы [СИ] полностью

Показывали переполненные парки отдыха, где в течение пяти дней будут работать бесплатные аттракционы, и опять-таки повсюду счастливые детские лица.

У детей Тальконы появился неожиданный праздник. А отношения с Религией Надежда рассчитывала, как — нибудь, отрегулировать.

После официального отбоя Альгида долго еще сидела вместе с Бернетом в прихожей, где он дежурил, и обнималась с ним, тихо перешептываясь. Можно было не бояться что кто-то их побеспокоит.

Альгида легла уже заполночь и успела, как следует крепко разоспаться, поэтому, наверное, и не сразу среагировала на вызов с браслета. Обычно Рэлла Надежда ее по ночам не будила. Наспех оделась, (нельзя же появляться на глаза Праки неприбранной).

В спальне горел ночник, Надежда с головой закуталась в одеяло.

— Альгида… — пожаловалась она, не высовываясь, — у меня что-то случилось с кондиционером. Холод жуткий! Утром вызови ремонтника, а сейчас пока принеси, пожалуйста, мне еще одно одеяло.

Альгида, не включая верхнего освещения, выполнила приказ и, укрывая Праки дополнительным одеялом, случайно дотронулась до ее руки.

Кожа была липкой и почти обжигающе горячей.

— Рэлла Надежда! Да у Вас жар!

Альгида забила тревогу, немедленно вызвала дворцового врача и отправила Бернета за Праки Милредой.

Оба врача были не на шутку обеспокоены. Ничего хорошего такая температура не сулила.

Сильнейший озноб сменился жаром, и никакими способами не удавалось сбить температуру ниже сорока. Выше, почти до предела шкалы — пожалуйста, а вот вниз — никак. После полудня Надежда окончательно потеряла сознание и в себя уже не приходила. Непонятный жар сжигал ее на глазах. Сердце уже не справлялось с нагрузкой.

На третий день Альгида обтирала свою безжизненно лежащую Праки прохладной водой и вдруг позвала:

— Праки Милреда, посмотрите!

На ладонях и на локтевых сгибах больной выступили мелкие водянистые пузырьки, наполненные розовой жидкостью.

Милреда охнула и откинула одеяло в ногах, на ступнях была та же самая картина.

— Да у нее же ходунчик!

— Какой ходунчик? — Удивился дворцовый врач… — это же детская болезнь. Ей подвержены только слабые дети в возрасте года-полутора, когда ходить начинают, и только. Кто же из взрослых ей болеет?

— Да тот, дорогой мой коллега, у кого нет к ней врожденного иммунитета! У каждого ребенка кто-нибудь из родителей, или он сам, переболел в детском возрасте. С такой же лихорадкой и высокой температурой. Вы же, наверняка не удосужились привить Рэллу Надежду. Не так ли? И то, что она подхватила эту инфекцию — это целиком и полностью ваша вина. Она не является уроженкой Тальконы. У нее нет иммунитета к нашим болезням.

— Но она прожила на Тальконе больше года и ничего…

— А если взять во внимание роды… Преждевременные и очень тяжелые. Организм ослаб. А тут еще эта встреча. Она контактировала слишком со многими. И, скорее всего кто-то из окружающих оказался активным вирусоносителем.

— Но Праки Милреда, а Праки Шоракси, Прими Небо ее душу?

— А вы никогда не заглядывали в ее медицинские документы? Ее с раннего детства готовили к замужеству и жизни на Тальконе и, скорее всего, необходимые прививки сделали еще на Честе.

— Но умереть от какого-то ходунчика!? Это же нонсенс!

— Вот это Вы и объясните Его Мудрости Алланту, когда он вернется.

— При ходунчике постоянная лихорадка длится примерно семь дней. Еще три дня и все должно пройти!

— Три дня! Вы что совсем ослепли, коллега? Да в таком состоянии она не дотянет и до утра!

— Да Вы хоть понимаете, что Вы такое произнесли?!

— Я-то понимаю. Как понимаю и то, что Вы, и я вместе с вами, ненадолго переживем эту пациентку.

Кадав стоял у дверей, невольно став свидетелем этой перепалки. Он еще долго смотрел себе под ноги, а потом решительно отправился к Найсу.

— Праки Найс, разрешите мне отлучиться.

— Иди куда хочешь, — обреченно махнул рукой начальник охраны, который уже, откуда-то узнал ужасающие новости.

Кадав взял машину и рванул в единственное на всей Тальконе место, где он еще надеялся получить помощь, раз уж врачи бессильно отказались от его Праки, от его любимой Праки. А, именно, он ехал к Шигиле.

Уже почти стемнело, когда он резко затормозил у ворот ее сада, в глубине которого просматривался низкий, увитый зеленой стеной лиан, известный почти всей Талькдаре, дом.

Расстояние до него Кадав преодолел бегом, через две ступеньки взлетел на высокое крыльцо и рванул на себя дверь. И, ошеломленный, замер на пороге единственной комнаты.

Траурное темно-зеленое покрывало застилало стол, на котором горели десять храмовых светильников и стояли прощальные дары — фрукты, зерно в расписной керамической мисочке, черный узкогорлый кувшин с вином.

Мужчина, что стоял на коленях перед столом, медленно повернул голову на звук открывшейся двери.

— Что все это значит? — недоумевая, спросил Кадав. — Мне срочно нужна Праки Шигила.

— Ты опоздал, — последовал тихий хриплый ответ. — Сегодня десять дней, как Праки Шигилы нет больше под Священным Небом.