— Где… где ты сейчас живёшь? — слова прозвучали неожиданно даже для меня самой.
— В служебной квартире, — ответил он, слегка улыбнувшись, но улыбка эта была какой-то усталой. — Она большая, купили её три года назад… просто чтобы была. Видишь, пригодилась. Мы с Кирой там.
— С Кирой? — я резко выпрямилась в кресле, почувствовав, как удивление пробежало электрическим разрядом по всему телу. — Она что…?
— Она решила уехать со мной от матери, — спокойно сказал он, — Я не стал возражать.
Он потер лоб, и мне вдруг стало ясно, что головная боль мучает не только меня. Эти шесть дней дались ему ничуть не легче.
— Это… — я не могла подобрать слова, хотя мысли крутились в голове вихрем. — Она сделала это осознанно? Она же ещё подросток…
— Шестнадцать, — перебил он, опуская руки на стол. — Её выбор. Она взрослее, чем кажется. И да, осознанно. Её слова были… очень определёнными.
— Ей… сейчас непросто, — тихо сказала я, чувствуя, как эти слова звучат слишком банально на фоне всего, что он только что описал.
— Ей больно, Алина, — перебил он, его голос был глухим, но от этого ещё более пронизывающим. — Больно настолько, что все эти дни она плачет. Плачет по ночам, когда думает, что я не слышу. Плачет утром, пока собирается в школу. Плачет даже в школе, а потом стискивает зубы, собирает всю свою силу в кулак и возвращается ко мне. Не домой к матери, Алина, — он поднял на меня взгляд, полный боли и какого-то странного самообвинения, — а ко мне. Ко мне, предателю-отцу.
Я сжала пальцы на коленях, стараясь удержать себя от порыва протянуть руку, чтобы коснуться его, чтобы хоть как-то попытаться его утешить. Слова не шли. Всё, что я могла сказать, казалось незначительным, недостаточным, пустым.
— Она обвиняет тебя? — выдавила я наконец, почти шёпотом.
— Нет, — Даниил коротко мотнул головой. — Не вслух. Но я вижу это в её глазах. Это не ненависть, нет. Это… разочарование. Она пытается понять, почему я сделал то, что сделал. Но ей всего шестнадцать. Она слишком молода, чтобы разбирать сложные семейные узлы. Для неё всё должно быть просто: есть мама, есть папа, есть дом. А я… Я сломал эту картину.
Он снова замолчал, и я увидела, как его плечи ссутулились. Эта усталость, эта боль были в каждом его движении, в каждом его слове.
— Ты пытаешься с ней говорить? — осторожно спросила я. — Объяснить?
— Пытаюсь, — ответил он, прикрыв глаза рукой. — Но ей нужны ответы, которых у меня просто нет. Не этого ты, Лин, ожидала, да? Не старого, усталого мужика с кучей проблем, а богатого, успешного любовника, не так ли? Того, кто даст тебе возможности и рост…. А не проблемы. Я прав?
Его слова ударили, как плеть. Я растерялась от его неожиданной проницательности, но постаралась не выдать эмоций. Глубоко вдохнула, чтобы справиться с неожиданной горечью, прозвучавшей в его голосе.
— Да, — врать человеку, который читает тебя как открытую книгу смысла не видела. — Ты прав. Не этого. Я ничего не просила у тебя, я ничего не ждала от тебя. Мне не нужны были твоя семья, твоя свобода и твоя жизнь. Я не хотела уводить тебя из семьи, занимать место Анны, претендовать на что-то большее, нежели просто…. Любовница.
Его лицо дернулось, словно мои слова действительно задели. Он убрал руку от глаз и посмотрел на меня, впервые за весь разговор без привычной усталости или злости, а с чем-то более глубоким — смесью удивления и горечи.
— Значит, «просто любовница», — повторил он медленно, словно пробуя эти слова на вкус. — И ты думала, что всё останется так просто? Ладно…. Ты по крайней мере честна со мной. И не строишь из себя того, кем не являешься. Тогда я тоже буду честен. Ты думаешь, я из-за тебя ушел?
— Не знаю…. — я закусила губу, опуская глаза.
— Нет, Алин. Я ушел не из-за тебя…. Я ушел потому, что мне стало тошно возвращаться в ту жизнь. Мы летели из Милана, — продолжил он, опустив голос. — Ты спала на соседнем кресле, а я смотрел в окно. И знаешь, что меня поразило? Я понял, что, если я вернусь туда, в ту жизнь, в тот дом, — я просто умру. Может, не сразу, может, через год, но это будет неизбежно. Я задохнусь. Умру во сне. И… и никто, кроме Киры, меня по-настоящему даже оплакивать не станет. Анна будет выть не хуже белуги, скорбя по той жизни, которую я ей обеспечивал все эти годы. Боренька почувствует себя хозяином жизни и промотает дело моего сердца за пару-тройку лет, спустив в унитаз все, чего я добивался. Ты…. — он замолчал, глядя на меня со смесью жалости и, возможно, презрения. — Ты найдешь себе кого-то еще…. Еще одного любовника, который станет очередной твоей ступенью. Но ты, в отличие от Анны, не станешь врать, роняя по мне лживые слезы.
Его слова резали, как остро заточенный нож. Я слушала, затаив дыхание, и не могла понять, что за чувство обжигает меня изнутри. Боль? Гнев? Или, может быть, жалость? Жалость к нему, к себе, ко всем нам, оказавшимся в этом замкнутом круге.