Такое толкование событий Ингой обескуражило Корозова, но он решил промолчать. Ее право думать так, как она хочет. А он не обязан верить всему, что услышал. Возможно, это просто ход, чтобы отвести подозрение от себя. Помимо всего прочего, ее версия противоречила объяснениям секретарей Ротёмкина и Флебникова. Вдобавок поведение вызывало вопросы. Ведь если она опасается вдовы, тогда зачем вступила в связь с Егором? Усугубила проблему. Вызвала на свою голову еще больший гнев. Не понимать этого она не может. Тогда как все объяснить? Вопросы, вопросы… Но Глеб не стал задавать их. Он посмотрел на это с другой стороны. Как на новую версию. Разумеется, принять ее было бы совершенной нелепостью, но и отторгать полностью тоже не стоило. Голова шла кругом. Толкований событий собрано много. Все они сплетались в запутанный клубок, завязывались в гордиев узел, разрубить который под силу разве что Акламину. Но самое плохое было то, что Глеб никак не мог нащупать ответ на вопрос, кто и почему покушался на него. Выйдя от Инги, он из подъезда быстро, не глядя по сторонам, прошагал к машине, опережая охрану, сел. Некоторое время задумчиво водил глазами по окнам дома. Затем, достав из кармана телефон, позвонил Исаю, сказал:
— Присмотрись получше к Инге.
— Уже, — отозвался начальник охраны. — Она тоже под колпаком.
Усмехнувшись, Глеб отключился и положил руку на плечо водителю, решив прямо отсюда направиться к Аристарху. Отъезжая, он не видел, как из стоявшей во дворе машины с тонированными стеклами его проводили взгляды оперов, как из другой машины смотрели глаза охранника Исая и как потом, когда он завернул за угол, из-за другого угла дома к подъезду подкатили серые «Жигули».
Из них, щурясь от солнца, вылезли двое: Коршун в черной бейсболке с надвинутым на глаза козырьком, черных брюках и черной рубахе и Квазимодо с лохматой нагнутой вниз головой, в серой рубахе, натянутой на округлой сутулой спине, и мятых штанах болотного цвета. Оглядевшись, оба двинулись в подъезд. Чистая случайность, что они не столкнулись с Корозовым. Из своей машины оперативники — один суетливый на вид, невысокий ростом, худой, а второй на вид степенный, плотный, выше на полголовы — наблюдали за ними. Не видя лиц, интуитивно почувствовали, что выпускать их из поля зрения нельзя. И когда те скрылись в подъезде, опера, переглянувшись, тоже выскользнули из автомобиля и направились по пятам. Охранник Исая, также видя все это и узнав оперов, не двинулся с места. Войдя в подъезд, двое прислушались. Тихо. Сорвались с мест и, перепрыгивая через ступени, стремительно поднялись на этаж. Остановившись у двери в квартиру Инги, снова прислушались. Коршун достал из кармана брюк отмычку. Но та не понадобилась. После ухода Корозова ни Инга, ни домработница не поспешили закрыть дверь на замок. Коршун чуть надавил на дверное полотно, и оно подалось. Он осторожно шагнул в прихожую. Из кухни показалась домработница — девушка с обыкновенным лицом, которое, увидев, не запомнишь с первого раза. Этакая неприметная серая мышка.
Невысокая, но по движениям, видно, юркая, как мышь, которая может возникнуть вдруг и так же вдруг пропасть. С короткой стрижкой, в цветном фартуке. Глаза у нее полезли на лоб, когда увидала незваных гостей. С испуга раскрыла рот, чтобы закричать, но страшный вид Квазимодо лишил ее голоса. Ноги стали ватными, и она схватилась рукой за притолоку дверного проема в кухню. Выхватив пистолет, Коршун сразу ринулся в спальню, а Квазимодо толкнул домработницу назад в кухню и, угрожая ножом, заставил лезть под стол. Та, дрожа всем телом, безропотно подчинилась. Сидя на кровати, Инга кормила грудью ребенка, когда в спальню ввалился Коршун. Размазав по лицу злую улыбку, он бросил:
— Я же говорил тебе, что еще вернусь!
Появление Коршуна для Инги стало неожиданным, но она встретила его без страха, ответила сухо:
— Не кричи так громко. Ребенка испугаешь!
Холодный спокойный голос не удивил Коршуна — напротив, насторожил. Он помнил ее лицо и взгляд, когда она держала в руках ствол и наводила на него. Знал, что тогда в любую секунду она могла хладнокровно нажать на спусковой крючок. Улавливал в ней такую же непредсказуемость, какую другие видели в нем. И его бесило это. Он помнил, как прошлый раз спасовал. Он. Перед бабой. Это, как ядом, разъедало душу, жгло изнутри до сих пор, требовало смыть позор. Сейчас в ее руке не было ствола, и можно было вдоволь отыграться на ней, но бесчувственность в ее черных глазах останавливала его, прогоняя между лопаток мурашки. Он заскрипел зубами, взмахнул пистолетом:
— Клади свое отродье в коляску, а то вместе с ним пришью! — Перехватив ее холодный взгляд в сторону шкафа, Коршун усмехнулся. — Где ствол, сучка?!
— Ищи! — отрезала она, оторвала ребенка от груди и положила к себе на колени, намереваясь подняться и положить младенца в коляску.
Подойдя к шкафу, Коршун открыл дверь, пошарил рукой по полкам, обернулся, снова спросил:
