Нигде так быстро не сближаются люди, как в госпитале. К вечеру Михаил все знал о летчике и танкисте. Когда на ногу гвардейцу наложили гипсовую повязку и стало ясно, что лежать придется долго и без малейших движений, он загрустил. Танкист словно подслушал мысли товарища. Приподнял на губах бинт, чтобы удобнее было говорить, повернул голову в его сторону, сказал озабоченно:
- Терпи, разведчик. У медицины свои законы. Нарушишь режим - без ноги останешься. Это не интересно. Я уже второй раз с госпитальной койкой встречаюсь. Терплю.
Смугляк с благодарностью посмотрел на танкиста, подумал: "Железный человек! А почему бы и мне не быть таким?" Но как он ни крепился, бездеятельность все-таки угнетала его. Если первое время он мог думать о своем прошлом, часто вспоминать Тасю и Степана, то теперь не было и этого. Целыми днями гвардии младший лейтенант лежал на больничной койке и смотрел в потолок. В голове ни одной мысли. Это было страшно. Нужно чем-то заняться? И Смугляк предложил организовать коллективную читку исторических романов. Летчик и танкист согласились. После этого старшая медсестра охотно принесла им "Спартака" из госпитальной библиотеки. За читку принялся летчик Федя Грачев, моложавый и задушевный человек, ни при каких случаях не впадавший в уныние. Голос у него был мягкий, приятный, читал он быстро, без запинок, с правильным произношением. Слушать его не надоедало. Читали запоем, забывая "мертвый час". За короткое время были прочитаны "Чингиз-хан" и "Батый", романы "Степан Разин" и "Петр Первый". На очереди в намеченном списке значились: "Суворов" и "Емельян Пугачев", "Тихий Дон" и "Хождение по мукам". Старшая медсестра озабоченно кивала головой: "Не много ли они читают? Не утомляет ли их чтение?" Ежедневно после обеда она заходила в палату, отбирала у летчика книгу и, улыбаясь, говорила беспрекословно, строго:
- Мертвый час, мальчики!
Самым впечатлительным и восприимчивым к прочитанному оказался Смугляк. Сначала ночами он спал спокойно, но потом начал бредить. Танкист и летчик просыпались и молча вслушивались в бессознательный разговор товарища по палате. Смугляк на минуту затихал, затем снова возобновлял разговор, восхваляя Спартака и ругая Бату-хана.
На крик появлялась дежурная медсестра, осторожно будила больного, поправляла под ним подушку и укоризненно говорила:
- Опять начитались. Сегодня уже второй раз воюете. Имейте в виду, товарищ Смугляк, больше вы читать ничего не будете.
- Не сердитесь, сестра, - виновато моргал глазами Михаил. - Завтра дочитаем "Тараса Бульбу" и... все. Передышку сделаем.
- Хорошо, я проверю.
- А вы не опасайтесь, сестрица, - смеялся Федя Грачев, сверкая белыми, ровными зубами. - Он не сорвется с койки: мы его привязываем. Ремни у нас крепкие, поглядите-ка.
Танкист тоже улыбался:
- Ничего, привыкнет. Прочитаем еще романов десять, и он перестанет "воевать" ночами. Со мной тоже бывало такое...
После Московского наступления и первого крупного разгрома гитлеровских войск в "Известиях" были опубликованы имена награжденных за боевые подвиги фронтовиков. Списки печатались с продолжением в нескольких номерах. Как-то просматривая подшивку "Известий", Федя Грачев вдруг просиял, заулыбался.
- Тебя как по отчеству, Миша?
Смугляк сказал.
- Значит, это ты, - продолжал Грачев. - Наградили тебя, товарищ фронтовик! Орденом Красного Знамени, чуешь? Так вот и написано: "Смугляка Михаила Петровича гвардии младшего лейтенанта". Танцуй, браток! Награда большая.
Танкист нащупал руку Смугляка, крепко пожал:
- Поздравляю, разведчик!
Приятно было Смугляку в этот день, но недолго согревала его радостная весть. К вечеру из подразделения пришло письмо. Ратный товарищ Михаила Янка Корень сообщал ему о жизни и боевых делах воинов разведроты. Он подробно описывал подвиги товарищей: кто погиб в дни наступления, кто выбыл из строя по ранению. Особенно тепло и содержательно писал он о гвардии старшем лейтенанте Никитине. Письмо заканчивалось сообщением о смерти командира: когда и где он был ранен, как умер и где похоронен.
Письмо выпало из рук Смугляка, спазмы перехватили горло. "Никитин, Никитин! - печально шептал Смугляк. - Дорогой человек, значит, тебя уже нет. Не пришлось нам встретиться снова. А ты хотел. После войны ты собирался учиться. Неумолимая смерть оборвала твои светлые мечты и желания".
Смугляк отвернулся к окну и глубоко задумался. В эту минуту в палату вошел врач. Он быстро и ловко снял повязку с лица командира танковой роты, смазал кожу, улыбнулся:
- На поправку идем, товарищ Фролов. Через неделю вы себя совсем не узнаете. Поздравляю!
- Спасибо, доктор!
Лицо Андрея Ивановича Фролова было смуглое, в ожогах. На щеках и на подбородке старая кожа сморщилась, зашелушилась, а под ней образовывалась новая, нежная, иссиня-розовая. Когда-то красивое и гладкое лицо танкиста стало пестрым и шероховатым.
Врач вышел. Фролов достал из тумбочки письмо, перечитал его, взял зеркало, внимательно посмотрел на себя.
