- Пытаюсь, Янка, - без обычной живости, вяло ответил Михаил, поворачиваясь со спины на бок. - Хочу прогреться. Кости что-то побаливают. А ты куда направился?
- Тебя ищу. Поговорить надо, взводный. Душа у меня тоскует.
Смугляк сухо улыбнулся, догадываясь, о чем с ним собирается поговорить Янка. И как только он присел рядом, сразу же засыпал его вопросами. Михаилу хотелось знать, как он провел время в доме отдыха, кто еще с ним был, и, наконец, почему тоскует его душа?
Янка расправил плащ-палатку, по пояс оголился и подробно, как только мог, начал рассказывать о всех двенадцати днях, проведенных в дивизионном доме отдыха. Он называл имена фронтовиков, с которыми познакомился, красочно обрисовал речку, луг и даже рыбную ловлю, потом перешел к тем, кто их обслуживал. Смугляк охотно слушал своего любимца и мысленно воображал, какая там тишь и благодать - белоснежные, мягкие койки, улучшенное питание и отсутствие всяких тревог и выстрелов. А Янка говорил и говорил. И когда он начал излагать причины душевной тоски, рассказывать, как влюбился в медсестру Фаину Михайловну, Смугляк даже приподнялся на локти, заулыбался.
- Втюрился я, взводный, по самые уши, - продолжал Янка, опустив глаза. - Теперь вот места не нахожу себе. Днем и ночью только о Фаине и думаю. Интересная все-таки эта штука - любовь. Мучаешься, томишься, а из сердца никак не изгонишь.
- Зачем же изгонять хорошее, Янка?
- Как зачем? - поднял на него глаза Корень. - Не вовремя все это. Какая может быть любовь на фронте? Сегодня ты жив, а завтра тебя уже нет. Вон Омельченко наш тоже завел переписку с одной москвичкой, фотографиями обменялись, красавцы оба, дорогими да милыми себя называли, а получилось что? Омельченко погиб в наступлении, а любовь его нас теперь письмами забрасывает, тоскует. Зачем связывать себя? А с другой стороны, любовь это хорошее дело. Начинаешь чувствовать себя человеком, а не скотиной. Я по неделе волосы не расчесывал, а теперь то и дело приглаживаюсь, прихорашиваюсь, сапоги надраиваю, подворотнички меняю. А спрашивается, для кого все это? Короче, ты отпусти меня сегодня, взводный, часика на два. Хочу увидеть любушку свою.
Михаил рассмеялся.
- Трудно тебя понять, Янка. То ты хотел изгонять ее из сердца, а теперь думаешь о встречи. Как же это получается?
- Сразу нельзя, взводный, - совершенно серьезно сказал Янка. - Любовь не картошка, за один прием не вырвешь. Постепенно отвыкать надо.
- Сходи, Янка, я не возражаю, - проговорил Смугляк, закуривая. - На переднем крае спокойно. Немец ведет себя пассивно. Только к вечеру будь на месте. - И, помолчав, спросил: - Это что же, первая любовь у тебя такая?
- Такая - да, - признался Янка. - А вообще-то была еще одна. Несколько лет тому назад в селе своем влюбился я в дочку соседа. Круглая, чертовка, черноглазая. Сначала дичилась, близко не подпускала, потом обломалась, привыкла ко мне. Сколько вечеров в огороде провел с ней! Крепко подружили. В знак вечной любви тополь посадили. Вскоре меня взяли в армию. Первый год часто переписывались, клялись в чистоте юную любовь хранить. Скучала она обо мне, ждала меня. И вдруг переписка прекратилась. В чем дело, думаю? Написал матери, чтобы узнать. Мать ответила сдержанно, наверно, расстраивать меня не хотела. Оказывается, к ней уже библиотекарь пристроился... Демобилизовался я, приезжаю в село, смотрю: она уже с брюшком ходит. Обидно мне, взводный, было. Со зла взял топор, пошел и срубил тополь. Ребенок у них умер. Они пожили еще немного и разошлись. Тут она и начала ко мне санки подкатывать: прежнюю любовь разбудить хотела. А я ни в какую, отворачивался.
- Значит, ты не любил ее.
- Как это не любил? - взглянул на Михаила Янка.
- Очень просто, - пояснил тот. - Кто сильно любит, тот все прощает.
- Чепуха! - махнул рукой Янка. - Зачем она мне подержанная-то нужна была? Скажет тоже. Не хотела ждать, ну и не надо!
Недалеко в стороне по входной траншее прошли два солдата. На спинах они несли термосы с обедом. Смугляк и Корень быстро поднялись и направились в роту, на ходу застегивая воротники гимнастерок. Над ними пролетел снаряд и упал сзади. Раздался взрыв. Гвардейцы оглянулись. Красивый куст смородины, под которым они лежали, валялся в стороне вверх корнями.
Янка и Смугляк долго смотрели друг другу в глаза.
*
Почти три дня подряд на переднем крае шли дожди, с грозами и без гроз. В главной траншее скопилась вода. Гвардейцы закутывались в плащ-палатки, терпеливо дежурили на огневых точках.
Однажды ночью к переднему краю роты подполз немец. Мокрый с ног До головы, он сверкал в темноте электрическим фонариком и простуженным голосом повторял одни и те же слова:
- Я плен, я плен!..
