Мы оказались во дворе, где, по-видимому, рабыни могли подышать свежим воздухом и потренировать тело. Здесь были беговые дорожки и деревянные лежаки с отверстиями для цепей в досках, на которых при хорошей погоде девушки могли бы загорать. Выходом из этого двора служил узкий переулок между двумя зданиями, перекрытый забором с маленькой калиткой, которая закрылась на защелку за нашими спинами. Назад бордель этим же путем мы бы уже не смогли попасть.
Еще было довольно раннее утро, только-только начинало светать, и улица тонула в предрассветных сумерках. К тому же было весьма прохладно. Я припомнил, что надсмотрщица обещала блондинке, что ее запястья будет согревать пеньковая веревка. Не думаю, что ей самой понравится тепло предоставляемое этим узким предметом одежды.
Протащив надсмотрщицу между другими зданиями, я сначала вывел ее на улицу, названную переулком Рабских Борделей Людмиллы, а затем, миновав несколько домов, довел до проспекта Турии. Это — великолепный проспект, с множеством магазинов и прекрасных зданий. Именно на нем я и поставил свою пленницу на колени, спиной к рабскому кольцу, вмурованному в стену приблизительно в футе над тротуаром. Просунув свисавший с ее запястий конец веревки, которым я ранее связал ноги женщины, сквозь кольцо, а затем, скрестив ее лодыжки, затянул на них тугой узел. В очередной раз запястья пленницы оказались привязаны к ее лодыжкам, правда, теперь еще и к рабскому кольцу.
— Это — весьма оживленная улица, — напомнил я, — хотя, конечно в этот час так не скажешь. Но, думаю, очень скоро Ты получишь свою долю внимания. Спорим, что некоторые из клиентов Туннелей узнают Тебя. У Тебя еще есть время придумать, что Ты расскажешь стражникам, чтобы объяснить им свое здесь присутствие. Кстати, особенно подумай над тем, как объяснить им значение тарска, висящего на твоем животе. Среди них могут оказаться те, кому известно значение подобных символов.
Она жалко смотрела на меня.
— Прощай, Свободная Женщина, — сказал я.
Она вытянула голову ко мне, заскулила и по ее щекам побежали слезы.
— Вы просишь о милосердии, и об освобождении? — уточнил я.
Она отрицательно покачала головой.
— Уверен, Ты знаешь, что я бы не дал Тебе этого, — усмехнулся я.
Она кивнула, не переставая плакать.
— Я не из таких мужчин, — сказал я.
Она снова кивнула.
— Что тогда? — спросил я.
Она снова протянула ко мне голову. Заинтересовавшись, я присел подле нее, и мягко коснулся ее левой щеки раздутой из-за втиснутого между зубов кляпа. Женщина прижалась к моей ладони, и я чувствовал ее теплые слезы.
— Ты весьма привлекательна, — заметил я. — И где-то внутри Тебя тоже есть женщина. Тебе не стоит и дальше презирать других женщин, хотя бы, потому что Ты сама женщина. Позволь своей женщине появиться и стать с Тобой единым целым.
Она заскулила мягко, жалобно, и… благодарно.
— Я не думаю, что Тебе в дальнейшем стоит работать в Туннелях, по крайней мере, в твоей прежней должности, — предположил я, и женщина опустила голову. — Ведь Ты теперь узнала, насколько необузданно, драгоценно и великолепно быть женщиной. Это — твоя судьба, и это отличается от того, чтобы быть мужчиной. Не стоит пытаться копировать мужчину, ничего лучше псевдомужчины все равно не получится, а это не то же самое. Такие копии выглядят неестественными и не заслуживают ничего кроме презрения. У Тебя есть свое истинное место в природе, в этой изумительной жизни и бытие.
Она не осмеливалась поднять головы.
Я встал, и посмотрел на нее.
— Не бойся, — успокоил я ее. — Ты хорошо смотришься, стоя на коленях у ног мужчины.
Она, наконец, решилась, и подняла ко мне свое заплаканное лицо.
— Лоскут шелка, пойдет Тебе гораздо лучше, чем мужская кожа, сколь забавно диковинная, столь же глупая и абсурдная на твоем женском теле, которое, как Ты теперь знаешь, оказалось столь отзывчивым к ласке, — заметил я, сжавшейся женщине. — И твоя шея нуждается в подходящем украшении. Думаю, стальной ошейник подойдет. Да, Ты отнюдь не так непривлекательна, как привыкла о себе думать. Ты можешь оказаться вполне приемлемой собственностью. Ты сама, точно так же, как те девушки, которых Ты так терроризировала и унижала, как и все женщины, возможно, Ты, уже поняла это к настоящему времени, в конечном счете, всего лишь собственность мужчин.
Она только согласно кивнула и опустила голову. Слезы с ее щек упали на камни тротуара.
— Пойдем, — скомандовал я блондинке.
— Вы оставите ее здесь? Вот так? — удивилась она.
— Конечно, — ответил я. — И должен Тебе заметить, что именно это должно было бы произойти с Тобой и вместо того, чтобы сейчас быть свободной и идти домой, Ты могла бы сидеть здесь голой и связанной, да еще с пробитым бит-тарском на животе.
Оставив бывшую надсмотрщицу на коленях, голой и привязанной к рабскому кольцу, я провел блондинку назад, через проходы между зданиями, в переулок Рабских Борделей Людмиллы. Именно на этой улице находилась инсула Ачиатэса.
— А вот и Туннели, — показал я, пересекая улицу. — Именно там Ты и провела вчерашнюю ночь.
