– Надо бы взять с собой Святослава!
– Какой к чертям Святослав? Он – хуже бревна! Идём, каждое мгновение на счету!
Вбежав в коридор, куда две служанки поочерёдно ввели Лешка и Роксану, два друга сразу остановились. Дорогу им преградила окованная железом дверь. Рагдай её дёрнул. Она была заперта. Выломать её голыми руками, тем более без большого шума, было немыслимо.
– У этого коридора точно есть другой выход, – сказал Рагдай, – и где-то он примыкает к главному коридору! Нужно лишь найти, где.
– Ничего не выйдет, – прищурил глаза патрикий, – тут всё рассчитано точно. Я теперь должен быть рядом с князем, иначе он наломает дров, и всё к чертям рухнет! Дружина любит Роксану.
– Ну, так пошли к нему!
И тут вдруг патрикий заколебался. А что он мог сказать сейчас Святославу? Чтоб он не верил своим глазам? Или что Роксана внезапно сошла с ума, но всё образуется, и что все кругом виноваты, кроме неё? Это был тупик.
Заперев дверь, которая вскоре остановила Рагдая и Калокира, девушка провела Роксану до середины тёмного коридора и там открыла другую дверь, боковую. За ней была небольшая комната, озарённая четырьмя свечами в глиняном поставце. Она, судя по всему, служила жилищем какому-нибудь приказчику или стольнику. В ней были кровать, лавочка и стол. Около кровати стоял Лешко. При виде Роксаны он сделал шаг ей навстречу. Служанка же, прикрыв дверь снаружи, громкою поступью пошла дальше по коридору. Пока стихали её шаги, Лешко и Роксана молча глядели в глаза друг другу. Потом Лешко произнёс:
– Здравствуй, госпожа.
– Здравствуй. Ты разве был на пиру?
– Да, был.
– Я тебя не видела.
Очень тихо подойдя к двери, Роксана резко её открыла. За дверью не было никого. Прислушавшись, египтянка снова её захлопнула и надвинула на неё дубовый засов. Затем она повернулась опять к Лешку.
– Не думай, что я боюсь. Мне бояться нечего. Я пришла сюда умереть.
– Что ты говоришь? – прошептал дружинник, – может ли быть такое?
– А что ты хотел услышать? Что я хочу связать с тобою свою судьбу до самого гроба? После того, как это не вышло со Святославом, а прежде – с Богом?
– Роксана! Я…
– Я знаю, кто ты, – холодно и громко молвила египтянка, – а вот теперь подумай, кто я!
На последнем слове голос её сорвался, как человек, наступивший на ледяную кромку обрыва. Внезапно прильнув к груди ещё большего, чем она, страдальца, наложница Святослава громко заплакала.
– Тише, тише, – пробормотал Лешко, оказавшись вынужденным заняться делом, хуже которого не придумаешь – оправданием перед любимой женщиной человека, который был любим ею и заставлял её мучиться, – он ведь пьян! Он не понимает, что делает.
Но Роксана не унималась. Она шептала проклятия и глотала горькие слёзы. Неловко, скованно обнимая вздрагивающее тело прекраснейшей из цариц, Лешко повторял:
– Роксана, не плачь! Он пьян!
– Но она трезва! – скулила Роксана, сжимая пальцами плечи воина, – и она никогда не посмела бы говорить со мной таким тоном, если бы сомневалась, что он её защитит, что он уже променял меня на неё! И он доказал, что именно так и обстоит дело! Он меня предал, он никогда меня не любил! Любовь не проходит так! Не проходит!
– Именно так она и проходит, – тихо сказал дружинник. Роксана всхлипнула, а потом неожиданно подняла на него мокрые глаза. Они так сияли, будто бы в них отражались не огоньки восковых свечей, а звёздные небеса.
– И твоя, Лешко? Твоя любовь тоже сгинет?
– Моя пропадёт не раньше, чем я умру. И ты это знаешь. Она сильнее меня. И она сильнее богов. Я просил богов её у меня забрать – так просил, что камень бы сжалился надо мной! Неужели боги черствее камня? Нет, этого быть не может. Моя любовь к тебе не подвластна ни им, ни времени! Она вечна.
– Ты лжёшь, Лешко, лжёшь! Если бы я стала принадлежать тебе и только тебе, ушла бы твоя любовь! Она бы ушла навеки! И без следа!
– Не раньше, чем я умру, – повторил Лешко.
– А я говорю, ты врёшь! Но мне уже всё равно.
С внезапной свирепостью оттолкнув его, она начала развязывать пояс и ленточки своего персидского платья. Пальцы её дрожали. Лешко за ней наблюдал, и её глаза казались ему уже не живыми. Из них тянулся такой тяжёлый и такой жуткий могильный холод, что у него возникло желание убежать.
– Помоги же мне! – крикнула Роксана, разодрав палец туго затянутой лентой, – раздень меня! Полностью раздень!
– Хорошо, – ответил Лешко, пытаясь представить Роксану голой. Ему это удалось, и он вновь ополоумел. Кинувшись к ней, он начал срывать с неё платье клочьями, раздирая венецианскую ткань. Прочное сукно жалобно и громко трещало.
– Именно так! – радостно воскликнула египтянка, вскинув над головою тонкие руки. Они задели тюрбан, и она решила не расставаться с ним до конца. Свои башмачки оставила она в зале, чтоб легче было бежать, если вдруг придётся. Задняя стена комнаты была вся целиком сделана из досок. Одна из них имела отверстие от сучка. Лешко уже нёс голую Роксану к кровати, когда она закричала, обвив руками шею несчастного:
– Стой, Лешко! Погоди! Я должна сказать тебе кое-что.
