– Я убеждена, что эти пять тысяч уйдут впустую.
– Да?
– Да, да, да! Он спит со своей шестнадцатилетней дурой редкостной красоты и горя не знает! На какой чёрт ему сдался Киев?
– Возможно, что ты права. И если события подтвердят твою правоту, то у нас останется лишь одно надёжное средство. Но мы его пустим в ход только в крайнем случае. В самом крайнем.
Произнося эту речь, Никифор Эротик придвинулся вместе с креслом поближе к ложу царицы. Не обратив на это внимания, Феофано снова сменила позу. Она села по-китайски, и, положив руки на коленки, хитро задумалась.
– Понимаю! Но и не понимаю. Что ты имеешь в виду? Некое пикантное обстоятельство?
– Да.
– То, которое касается Калокира?
– Конечно, богоподобная.
– Хм! Тогда объясни, пожалуйста. Ты всегда напирал на то, что он, Калокир, нужен лишь затем, чтоб на один год отсрочить войну с этим ополоумевшим Святославом, и что на большее Калокир не способен при всём желании.
– Да, я так говорил, – подтвердил Никифор, придвинувшись ещё ближе.
– Так почему же теперь ты связываешь с этим мерзавцем ещё какие-то перспективы?
– Да потому, что в некоторых обстоятельствах кошка делается сильнее пантеры, и с нею можно связать любые, самые невероятные перспективы. Нужны только обстоятельства. А они, как ты знаешь, есть.
– Пикантные обстоятельства! – подняла Феофано палец.
– Ещё бы, куда пикантнее! И уж тут промашки у нас не выйдет.
– Ну, хорошо, – кивнула царица и с головой ушла в какие-то размышления. Секретарь вдруг положил руку на её щиколотку.
– Ещё какие-нибудь новости появились за эту ночь? – спросила зеленоглазая фея, будто не замечая этого.
– Да, их много. Во-первых, благодаря мне и Василию логофет попросил утвердить на должность этериарха очень хорошего человека.
– Ах, сколько раз я приказывала тебе не упоминать при мне имя паракимомена! – закричала августа, дёрнув ногой, на которой лежала рука Никифора. Он её не убрал.
– Царица, но без Василия у меня бы это не получилось.
– Ты вздор несёшь! Ну, да ладно. И кто назначен этериархом?
– Двоюродный брат твоего приятеля. Иоанн Куркуас. Но он назначен будет только после того, как ты…
– Я всё подпишу. Есть другие новости?
– Через два-три дня к нам прибудет посольство русского князя.
– Вот как? Зачем?
– За данью, я полагаю.
– Что за наглец этот Святослав! Откуда мы возьмём деньги? Сокровищница пуста!
– Логофет спокоен на этот счёт. Наверное, приберёг какую-то сумму.
– Да, да, наверное! Что ещё?
– Ещё он сказал мне, что собирается восстанавливать добрые отношения с Мисией, и для этого отправляет в Преслав меня.
– Тебя?
– Да, меня, меня. А ещё – кого бы ты думала? Протосинкела!
– Феофила?
– Да.
И рука помощника логофета поползла выше, сдвигая край пеньюара. Императрица вскрикнула:
– Но послушай! Ведь Феофил – не политик!
– Но зато я – политик, – гордо напомнил Никифор, – а Феофил нужен лишь затем, чтоб придать посольству высокий ранг. Он – архиепископ и протосинкел, то есть – второй человек в православной церкви.
– Но тогда лучше было бы патриарха с тобой отправить, дабы не отрывать Феофила от более важных дел! Как ты думаешь?
Секретарь вздохнул. Ему уже надоело обсуждать глупости. Видя это, царица вдруг усмехнулась.
– Никифор!
– Что?
– Где твоя рука?
– О, богоподобная! Она – вот, на твоей ноге.
– Ах ты, тварь!
Никифор почувствовал замешательство. По всему его телу пошли мурашки. Но он не отдёрнул руку, как не решился бы вырвать нож из груди зарезанного, который ещё хрипит.
– Наглая скотина! – повысила голос императрица, вскинув рыжеволосую голову и ударив секретаря своим изумрудным взглядом, будто кнутом, – разве я приказывала тебе ко мне прикасаться?
– Нет, госпожа.
Она перестала злиться. Но демонические черты её красоты, которые обозначились столь внезапно, не сделались опять женственными. В её зелёных глазах теперь было любопытство. Будто не замечая этого, секретарь продолжал бледнеть и дрожать, но больше для театральности, потому что если и был пуглив, то не слишком.
На южной башне дворца ударили в колокол. Это был сигнал к смене караула на всех постах. Над морем и городом взошло солнышко. Было слышно, как заскрипели двери святой Софии. В собор входили священники. Насладившись бледностью и дрожанием лицемера, императрица сказала ему:
– Подонок! Встал и разделся.
Юноша тут же поднялся на ноги. На нём был обычный костюм скромного чиновника с самой бедной окраины – грубо сшитые башмаки, льняная рубашка, узкие тувии. Снять всё это было недолго. Насмешливо оглядев голую фигуру секретаря, который не мог прикрыться, так как имел маленькие руки и темперамент двадцатилетней сволочи, Феофано остановила царственный взор на его ступнях и подняла брови.
– Никифор! А почему у тебя такие грязные ноги? Ты что, ходил по улице босиком?
– Нет, императрица. Но у меня дырявые башмаки. Мне очень давно не платили жалованье.
