– Я бы хотел получить её, – произнёс Рагнар. Василевс, конечно, ждал этой просьбы. Он покачал головой.
– Это невозможно. Я ведь сказал – чего хочешь, а не кого!
– Тогда я уйду.
– Это окончательное решение?
– Да.
Иоанн Цимисхий запустил руку в карман своего камзола, достал увесистый кошелёк, набитый монетами, подержал его на ладони и положил на угол стола.
– Возьми. Это золото.
– Ты мне платишь за то, чтоб я про неё забыл? – очень удивился Рагнар.
– Нет, наоборот. Я хочу, чтоб ты о ней помнил. Ведь ты едва ли забудешь наш разговор! Бери эти деньги, бери любого коня из моей конюшни и возвращайся немедленно к Святославу. Я буду биться с ним насмерть. Ты должен сделать всё для того, чтоб победил он, а я был убит. Тогда ты её получишь. В противном случае – нет. Ты понял меня?
– Мне жаль, что я буду драться не на твоей стороне, – ответил Рагнар, и, быстро взяв деньги, вышел. И только уже на улице, заслоняя лицо рукой от ветра и снега, он вдруг заметил, что по его щеке катится слеза за слезой.
Он пробыл в столице ещё пять дней, так как его друг Никифор Эротик пил беспробудно. Бросить его в таком состоянии означало просто предать. Но и бесконечно нянчиться с пьяной тварью кому охота? Рагнар решил: будь что будет. Семнадцатого числа, когда рассветало, он выезжал из Константинополя на большом чубаром коне. И следом за ним весело бежал Букефал. А как можно было оставить свою собаку в проклятом городе? Рагнар слишком хорошо знал, какую имеет цену собачья преданность.
Наступил год 970 от Рождества Христова. Империя запылала. Со всех концов. На востоке подняли голову сарацины. Им оказали поддержку все мусульманские страны, и Антиохия вновь оказалась у них в руках. Пятнадцатитысячный гарнизон, оставленный там Никифором Фокой, был уничтожен. Также отпали две значимые провинции – Киликия и Финикия. На западе, в Каппадокии, поднял бунт стратиг Варда Фока, двоюродный брат покойного василевса. Он провозгласил себя императором и собрал под свои знамёна несколько тысяч видавших виды бойцов. Восстание разгоралось, охватывая всё новые города. А с севера надвигалась через Балканы армия Святослава. Кроме того, Империи грозил голод. Опять случился неурожай, да и приграничные войны со всех сторон достатка не прибавляют. В таких условиях все приказы царицы, касающиеся Дуная, были отменены. Какой там Дунай!
Взвесив все угрозы, Цимисхий счёл, что прежде всего следует ударить по Святославу, забыв про всё остальное. Его советники рассудили, что это очень логично – ведь ни мятежники, ни арабы пока что не собирались идти на Константинополь с огромным войском. А Святослав уже это делал, хоть и не с той стремительностью, которая отличала его во всех предыдущих кампаниях. Иоанн Цимисхий, напротив, действовал быстро. Он разделил свою армию на два корпуса, численностью по шестьдесят тысяч. Оба подразделения должны были выдвинуться во Фракию и удерживать там два ключевых пункта – Адрианополь и Филиппополь. Командование над первым корпусом василевс поручил доместику схол Варде Склиру, а второй корпус возглавил патрикий Пётр. Эти полководцы были известны решительностью и опытом. Они сразу выступили в поход и за трое суток осуществили план василевса, заняв все подступы к двум важнейшим городам Фракии. И вот только в эти самые дни войска Святослава, перевалив Балканский горный хребет, спустились в её долины.
Но как же так получилось, что Святослав, объявив войну, упорно откладывал боевые действия, продолжая сидеть в Преславе, и подарил Цимисхию целый месяц на подготовку к этой войне? Цимисхию следовало поблагодарить за это Марьяну. Она, в отличие от Кремены, не очень-то и плясала, не очень-то и старалась угодить князю. Она с ним просто пила. И, глядя на них, пила вся дружина. Ни угры, ни печенеги, ни Эрик с Харальдом уже даже и не пытались торопить князя. К ним тоже вдруг пришло ощущение, что война подождёт, незачем ломиться через Балканы – девочек и вина достаточно здесь, по эту сторону гор. Подобная мысль отчасти владела и Калокиром. Другую часть заполнял гашиш, который ему достал брат царя, Роман. Однажды Марьяна стала просить Святослава, чтоб он позволил ей пошутить над царскими сёстрами, у которых она когда-то была служанкой. И он позволил. Марьяна сразу ушла. Вечером Борис сказал Святославу, что его девка учит царевен гадостям.
– Моя девка? – переспросил Святослав, – а разве она не твоя рабыня?
– Уж если мы расставляем всё по местам, то тогда давай вспомним и о том, что ты – у меня в гостях, – предложил Борис, который за словом в карман не лез. Это была первая резкость, которую он позволил себе, общаясь со Святославом. Тот улыбнулся и промолчал. Борис ему нравился. На другое утро гонцы доставили весть о том, что Никифор Фока убит, и в Константинополе воцарился его племянник Цимисхий. Никто не насторожился. А что такого стряслось? Две тысячи сто второй любовник царицы решил стать мужем! Ну, хорошо, на здоровье.
