– Мари! Ты ведь понимаешь, что твой любовник пользуется тобой как половой тряпкой, для грязных дел. Но он – человек жестокий. Ты за него согласна пойти на смерть. Феофано тоже была на это согласна. И как он с ней поступил? А она – царица! Ты представляешь, как он поступит с тобой, когда ему подвернётся более свежая тряпка?
– Не оскорбляй меня! Да, ты прав. Но я ничего не могу поделать с собою! И разве я виновата? Господь меня такой создал! Я не заслуживаю восторга и преклонения, не в пример той же Феофано. Она смогла убежать вместе со своей подругой с острова Антигоний, вернулась в Константинополь и ворвалась в храм святой Софии во время богослужения, чтобы всех поднять на мятеж! Но её схватили и увезли в другой монастырь, который находится где-то в Азии. И Кремену увезли с ней. Эти две красавицы восхитительны! И, клянусь, они не утихомирятся, благо их опять заперли в одной комнате. Я – другая. Прости меня, если можешь, но ничего изменить уже не получится.
– Ничего изменить уже не получится? – очень тихо переспросил Иоанн, чётко выделяя каждую букву. Это не помогло ему. Повторив, что она бессильна, француженка стала ждать дальнейших вопросов. Она стояла с бледным и кротким лицом, которое замечательно подходило к монашескому плащу, и была не против продолжить медленное убийство, давая честный ответ на любой вопрос. Но патрикий понял, что хватит. Он даже решил не спрашивать о её ребёнке. Он был уверен, что дочку она придумала, чтоб внушить ему больше жалости. Несомненно, Гийом нашёл бы ребёнка, если бы тот реально существовал. А он его не нашёл.
– Ты очень худой, – сказала Мари, сдёрнув одеяло, – я слышала, ты болеешь?
– Я был немного простужен. Но это уже прошло.
Она улыбнулась и начала раздеваться. Он ей сказал, что вовсе необязательно это делать. Но, видимо, её уши тоже утрачивали сознание. Впрочем, когда он ей предложил вина, она согласилась и стала пить прямо из кувшина. За этим делом она была узнаваема. Что ещё от неё осталось? Пожалуй – всё, что имелось. Четыре года назад он от юных лет сгоряча многое себе напридумывал. И она тогда задала ему правильный вопрос: откуда у проститутки может быть свет, Иоанн-патрикий?
Её полубессознательные глаза очень отличались от глаз Кристины. Кристина молилась Богу, Мари – совсем другой личности. Но она старалась. Очень старалась. Старалась так, что через семнадцать дней Святослав со своей дружиной, Кристиной, добычей, пленными, Калокиром и Букефалом вышел из Филиппополя не на юг, а на север, и, перебравшись через Балканы, опять отправился на Дунай. Но не к Переяславцу. Он решил сделать своей ставкой другую крепость на берегу Дуная – Силистрию. По-болгарски крепость именовалась более коротко – Доростол. Этот городок находился от Переяславца к западу, на две сотни миль выше по течению. Калокир не сразу узнал о перенесении ставки, так как он сам поехал не на Дунай, а опять в Преслав, чтобы продолжать там свою политику. На сей раз Святослав оставил с ним гарнизон в десять тысяч воинов, под командованием Сфенкала и Букефала.
Однажды весенней ночью, когда над Константинополем ярко горели звёзды, а с моря дул тёплый ветерок, на балконе очень богатого дома близ форума василевса Юстиниана стояли женщина и мужчина. Они молчали, глядя на спящий город. Тот был объят тишиной, которая изредка нарушалась тяжёлой поступью патрулей. Мужчина высоким ростом не отличался, но облик имел красивый – благодаря крепкому сложению, белокурым локонам и лицу с породистыми чертами. Он был в костюме всадника. У него на поясе висел меч. Женщина – такая же белокурая, но слегка более высокая, защитила себя от мартовской свежести только чёрным шёлковым пеньюаром, надев его на голое тело. Глаза у неё блестели, когда она поднимала взгляд к небесам, сияющим сквозь прозрачный ночной туман. Близился рассвет, и с каждой минутою тишина становилась проникновеннее. Было слышно, как падает и журчит в городских фонтанах вода.
– Ну что тебе стоит не уезжать нынче утром? – подала голос красавица в пеньюаре, когда со стороны церкви Святых Апостолов вдруг донёсся неторопливый цокот копыт и светловолосый воин нежным прикосновением дал понять, что ему пора, – скажи мне, разве твоё присутствие в Пафлагонии так уж сильно необходимо?
– Да, ещё как, – отвечал Цимисхий, – там – монастырь на монастыре, и в каждом – святые старцы! Ты сама знаешь, что это за проклятие. Любой из них может своим карканьем взбаламутить провинцию, потому что она к этому близка. Мне придётся всех обойти, чтоб они от счастья заткнулись хоть на два месяца!
– Боже правый! И ради этого ты поскачешь в такую даль?
– Да разве же это даль, милая Мари?
Цокот копыт становился громче. Пока что ещё невидимый человек на лошади приближался к дому француженки, обнесённому неприступной стеной. Ворота располагались совсем не стой стороны, куда выходил балкон. Но было хорошо слышно, как слуги, лязгнув засовами, распахнули окованные железом створки, и всадник въехал во двор. Он остановился перед дверьми.
