Настал час разлуки. Цимисхий умел прощаться. И он постарался так, что Мари сперва вся упруго вытянулась в его необыкновенных руках, закатывая глаза, а потом ослабла и начала шептать какие-то глупости по-французски, высунув кончик носа из обжигающей волны страсти. Когда он разжал объятия, она вдруг повисла на нём, схватив его намертво, как пантера схватывает могучего буйвола, и взмолилась:
– Любимый мой! Иоанн! Ради Пресвятой Богородицы, полчаса! Несколько минут! Пусть он подождёт! Ведь это – его работа!
– Мари, да при чём здесь он? – бормотал Цимисхий, пытаясь вырваться, – ты прекрасно знаешь, что меня ждут во дворце! Воины уже надели доспехи, паракимомен должен успеть сообщить мне, какие он сделал выводы из письма Гартакнута! И протосинкел, кажется, приготовил целый мешок документов. Я не могу их подписывать, не читая! А без моей личной подписи ни один корабль с зерном не отплывёт в Таврику! Представляешь, что тогда будет? Кроме того, легаторий…
– Ясно, – оборвала эту речь француженка, подсластив свою непочтительность к василевсу ещё более греховным деянием, для которого, как известно, француженки приспособлены лучше всех. Когда долгий поцелуй был окончен, она продолжила с необыкновенно милой улыбкой, – святой и благочестивый! Твоя заботливость и правдивость заслуживают похвал. Но ты меня должен выслушать.
Её тон, ставший ироничным, обеспокоил Цимисхия. Говоря так с ним, она продолжала на нём висеть, обхватывая его голыми ногами. Решив узнать, что ей надо, он её снял очень аккуратно, как будто это был клещ, которому не дай бог оторвать башку, и, нежно взяв на руки, понёс в спальню.
Это огромное помещение даже сквозь ароматный дым дюжины курильниц казалось слишком блестящим – и пол, и стены были из мрамора с позолотой. Глубокий свод потолка мерцал мозаичным изображением звёздного небосклона. Одновременно с царём, но со стороны коридора, в спальню вошла юная красивая китаянка. Это была рабыня. Бросившись на колени перед Цимисхием, она вскрикнула:
– Император! Твой Анемас уже прискакал.
– Я знаю. Уйди отсюда!
Прелестная азиатка мигом вскочила, присела, растянув рот до самых ушей, и сейчас же скрылась, будто её и не было вовсе. Кровать стояла посреди комнаты. Уложив Мари на постель под парчовым складчатым балдахином, Цимисхий сел рядом с ней и поцеловал её руку.
– Я тебя слушаю, моя милая. Что ты мне хотела сказать?
Мари закрыла глаза. Несколько мгновений она молчала, прежде чем вымолвить:
– Мне вчера опять снился он.
Цимисхий решил прикинуться дурачком. Он так поступал всегда, если позволяли время и обстоятельства.
– Понимаю. Вчера Святейший наш патриарх объявил первый день поста перед Пасхой. Тебе приснился Христос?
– Наверное, да.
– Что значит – наверное? Как могла ты не узнать Господа? Он прекрасен и ослепителен. Кто подобен Ему? Никто.
– Нет, ты заблуждаешься, – вдруг открыла глаза Мари, – тот ему подобен, кто любит. Любит даже тогда, когда ему угрожают за это смертью! Не только смертью, но и крушением личности, осмеянием, разбиванием вдребезги всех надежд, гибелью души. Над ним издеваются, а он любит. Никто не может понять его и простить – он всё равно любит. Его вычёркивают из Вечности, а он любит, любит! Его будут убивать – он будет любить, ибо у него – глаза Бога, и имя ему – Христос! И никак иначе! Знай: если даже этот убийца смотрит глазами Господа на меня одну – это всё равно взгляд Христа! Понятно тебе?
Цимисхий вздохнул.
– Ладно, дорогая! Всё это очень ловко тобой проделано. И чего ты от меня хочешь?
– Не убивай его! Понял?
– Но он – наш враг. Он непримиримый наш враг! Опасный, жестокий, подлый.
– Да, так и есть. Но он меня любит! И ты это не сломаешь. Это никто не сломает. Даже и не пытайтесь! Мне это дорого.
– Почему?
– Он любит меня одну. И любит меня только он один.
– Второе – неправда. Первое – блажь зажравшегося животного!
– Ну и пусть!
Цимисхий поднялся и быстро вышел из спальни. Встретив за дверью юную китаянку, он приказал ей достать для госпожи опиум. Китаянка опять присела и улыбнулась.
Во дворике ждал царя Анемас – его неизменный телохранитель, имевший облик монаха. Он был верхом на коне белоснежной масти. Рядом стоял второй осёдланный конь, вороной испанский четырёхлеток с бешеными глазищами. Двое слуг держали его за повод. Один из них придержал Цимисхию стремя, другой секунду спустя надвинул ему на другую ногу второе. Ворота были открыты. Дав коням шпоры, Цимисхий и Анемас изящным аллюром выехали на площадь.
Восток розовел над морем, но темнота ещё не рассеялась. На центральных улицах было пусто. Два всадника устремились не во дворец, а к площади Феодосия, близ которой также стояли дома знатных горожан. Владелица одного из таких домов – честная вдова Феодора, которой было двадцать шесть лет, не спала всю ночь. Царь ей накануне сказал, что перед отъездом он её навестит. Свои обещания – ну, по крайней мере, такие, Цимисхий не нарушал никогда.
