Он ответил не сразу, и я залилась краской. Я снова сморозила глупость. Но он уже заговорил.
– Семнадцать.
– Ты спортсмен?
– Футбол, легкая атлетика. Я сильный, но не очень быстрый. Пощупай, – шутливо предложил он, и я коснулась указанного мускула.
Заиграла медленная музыка, и Дэвид чуть сильнее привлек меня к себе. От него слегка пахло одеколоном. В другой жизни я почувствовала бы себя счастливой, думая о том, что из всех девочек Дэвид выбрал меня. Я ловила восхищенные и завистливые взгляды подруг по лагерю. Но почему он выбрал меня? Потому что весь мой вид говорил о том, что я не хочу, чтобы меня выбирали? Этих мальчиков не поймешь. Кроме того, я не хотела Дэвида. Я со всем этим покончила. И я не хотела, чтобы меня когда-нибудь кто-нибудь обнимал.
Кто-то похлопал меня по плечу. Я открыла глаза и увидела миссис Холмс. Позади нее стояло несколько пар, которые перестали танцевать и смотрели на нас.
– Теа, слишком близко.
Я была уверена, что мы были не ближе друг к другу, чем другие девочки к своим партнерам. Меня привело в ужас то, что я не осознавала, как именно мы танцевали.
– Простите, – тихо произнесла я.
Я не знала, что мне делать, что в таких случаях предписывает этикет. Должна ли я уйти или мне следует остаться и вытерпеть всеобщее неодобрение? Музыка продолжала играть, но почти никто не танцевал. Дэвид опустил голову, а я внезапно подумала об отце и о том, что он за меня не вступился. Он хотел, чтобы я осталась, я это знала точно. Но он позволил маме настоять на своем. В этом сражении она одержала победу. Но конец света не наступил, хотя тогда это казалось мне вполне возможным.
Миссис Холмс смотрела на меня. Мало что изменилось с того времени, когда белым атласным туфелькам не позволялось касаться земли. Она не предложила мне уйти или остаться, поэтому я кивнула Дэвиду и ушла сама, прокладывая себе дорогу между разогретыми сверкающими телами. Когда я дошла до конца танцпола, я заметила, что не все смотрят на меня. Пары снова начали танцевать. Хенни болтала с несколькими девочками. Может, обо мне, а может, и нет. «Я могу с этим справиться, – сказала я себе. – Я должна. Мне больше некуда ехать, во всяком случае пока».
По натуре я была не такой, какой должна бы быть. Никто мне этого не говорил, но я это знала. И, возможно, я танцевала неприлично. Возможно, я уже не могла судить, что прилично, а что нет. «Что с тобой такое?» – спросила мама. Действительно, что? Подняв руку, я коснулась разгоряченного лба. А потом обернулась, чтобы понять, кто за мной наблюдает. Я ощущала на себе взгляд, как прикосновение.
Мистер Холмс. Он улыбнулся, и я поняла, что он пытается меня утешить, как недавно утешал Мэри Эбботт. Сначала мне стало противно до тошноты, потому что я не хотела, чтобы меня жалели, но потом во мне проснулась надежда: мистер Холмс не считал меня испорченной. Он еще пару секунд смотрел на меня, прежде чем из вежливости отвел взгляд. Он не смотрел на меня глазами всех остальных взрослых в моей жизни, в том числе родителей и миссис Холмс. Но он не был и мальчиком вроде Дэвида. Я привлекала его не только потому, что была довольно хорошенькой и со мной можно было потанцевать. Я поняла, что я ему нравлюсь. А он нравился мне.
Я все еще была скорее ребенком, чем взрослой девушкой. И я была не чудовищем, а растерянной девочкой, с которой поступили очень несправедливо. Но пройдут годы, прежде чем я это пойму. В последние две недели моей жизни дома мама была разгневана, отец по большей части молчал, как будто говорить было не о чем. Они винили меня. И поэтому я приехала в Йонахлосси, считая себя человеком, наказанным по заслугам.
Чаще всего в нашем доме стояла тишина, и мое детство было весьма однообразным, каким и должно быть счастливое детство. Один раз зимой и один раз летом мама возила нас с Сэмом в Орландо, где мы ходили по магазинам, обедали в ресторане, иногда смотрели кино и ночевали в отеле. Я очень любила эти поездки, хотя из-за них пропускала катание на Саси; они были частью наших семейных традиций.
Раз в месяц мы с Сэмом сопровождали маму в город и волочились за ней из магазина в магазин, пока она совершала покупки. Люди нас знали. Мама была женой доктора, а мы – детьми доктора. В магазинах мама бывала обворожительна. Щупая ткани, которые она и не думала покупать (мы приобретали всю одежду в Орландо или по каталогам), и делая заказы, она рассказывала разные истории и шутила.
