— Есть, есть. Вон, возьми крайнюю крынку. Слева, да.
Семейство Полежаевых, а равно и сопутствующие лица отдыхали после бани в избе — на свежем воздухе мошкара донимала. Бяшка, сияющая чистотой, гладко причёсанная, уплетала морковку за морковкой, макая в сметану, и блюдо, заполненное корнеплодами, уверенно пустело. Небесная девочка совершенно не ела мяса, а также и рыбы, зато овощи — только давай. Лопала всё, и капусту, и лук, и свеклу и картошку — причём последнюю предпочитала кушать сырой, прямо со шкуркой, едва отмыв от земли. Где-нибудь в средней полосе России эта особенность, пожалуй, и привела бы к немалой экономии — огород есть, кушай на здоровье сколько влезет. Но вот здесь, на Тунгуске… Выручала морковь, высеваемая на южном склоне чувала. Морковка была любимейшим лакомством грозной огненной богини Огды, и есть её она могла с утра до ночи. Больше, чем морковку, девочка любила разве что привозные яблоки. Да ещё ревень, пожалуй, росший вдоль южной завалинки. Ну и молочко-сметанку грозная богиня вполне себе уважала, а как же… И, разумеется, с аппетитом кушала хлеб. Если присовокупить к сему таёжные ягоды, коих вокруг было немеряно-несчитано, то в принципе проблема пропитания небесного найдёныша остро не стояла. Правда, поначалу Варвара Кузьминишна здорово опасалась, не съела бы девочка чего-нибудь этакого… мухомор, скажем. Однако всё обошлось, и даже завидев Бяшу, спокойно жующую берёзовые листья или папоротник, жена уже не впадала в панику, как спервоначалу.
— Хорошо, однако, — Илюшка, раскрасневшийся после бани (оба тунгуса мылись после семейства) шумно прихлёбывал чай, аппетитно хрустя кусками рафинада. — Хорошо, да.
— Жалко, что скоро опять зима, — вздохнула Бяшка. — Вот бы всегда было лето, да? Дядя Илюшка?
— Не знай, не знай… — усомнился тунгус. — Совсем зимы нету, зимняя дорога нету. Болото станет кругом, однако, гнус зажрёт совсем-совсем.
— Ну тут ты не прав, положим, — хмыкнул Полежаев. — Есть на Земле много таких мест, где круглый год тепло. И даже жарко. И ничего, болот там меньше нашего, да и намного меньше. Болота, Илюшка, это как раз от вечной мерзлоты. Она талую воду вглубь земли не пускает. Кстати, и гнуса в жарких краях много меньше, а то и вовсе нету.
— Ну, Вана Ваныч, твоя учёный человек, однако, — Илюшка налил себе ещё чаю. — Твоя книжки читай, сё знай!
— Моя жениться надумал, Вана Ваныч, — внезапно сообщил Охчен, по обыкновению, отмалчивавшийся в своём уютном углу.
— Гхм… — от неожиданности Полежаев поперхнулся чаем. — Ну… ну что ж… Уходишь от нас, стало быть?
— Вопрос, однако, — тунгус вздохнул. — Охчен уходи если — совсем никто тута остался. Огород копай, скот паси, сено коси — кто? На фактория за товар ходи, надо два человек. Вана Ваныч с Илюшка ходи, Вара с Огды совсем одни оставайся. Опасно.
— Тогда как же? Сюда молодую жену приведёшь?
Охчен помедлил с ответом.
— Опять вопрос, однако. Вара слова нет, мамка Огды. Не выдаст, хоть режь. Асикай, невеста мой, другой дело. Хороший баба, слова худого нету, шибко хороший, однако баба. Отца-мама навещай, много болтай, сестра гости сюда приезжай, шило мешок вылезай, однако.
— Ну, Охчен… — Полежаев покрутил головой. — Задачка…
— Дядя Охчен, — вдруг тихо сказала Бяша, — ты меня любишь?
Тунгус вскинул на небесную гостью глаза.
— Ты богиня Огды, однако.
— Нет, не так сказал… Я же спросила — ты меня любишь? Меня, Бяшку. А не только богиню Огды.
Тунгус помолчал, и несмелая улыбка озарила его плоское, всегда почти невозмутимое лицо.
— Люблю, однако.
— Ну вот… и её, Асикан, тоже?
Тунгус вновь помолчал.
— Не так, как Бяшка. Другой тут любов совсем. Но да.
— И она тебя, верно?
— Ну… да, однако.
— Ну вот… А кто любит, не предаст.
Пауза.
— Ты приведи её сюда. Не бойся. И никто не бойтесь. Я с ней поговорю, тихонько-тихонько, и всё объясню.
— Прости, доча, — не выдержал Иван Иваныч, — но тут дело очень серьёзное. А ты мала ещё.
— Так ведь другой нет, — несмело улыбнулась Бяша. Недетской мудростью лучились сейчас странные, нечеловеческие глаза. — Я смогу, папа. Не бойтесь никто. Я смогу.
…
— Это чего такое будет, Ваня?
Варвара Кузьминишна озадаченно разглядывала предметы, разложенные по всему двору, и выглядевшие для затерянной в дремучей таёжной глухомани заимки весьма странно, где-то даже неуместно — как, скажем, пианино на скотном дворе.
— Это, Варя, такая штука… — Иван Иваныч покачал на руке массивную бронзовую штуковину. — Называется водяной насос. Немецкое изделие.
— А это? — женщина указала на три оцинкованных железных листа, согнутые черепицей. Длиной каждый лист был добрых два аршина.
— А это лопасти ветряка, — муж раскладывал рядком бронзовые трубки примерно той же длины, снабжённые фланцами. Рядом валялся свёрнутый в рулон резиновый шланг.
— Да ты никак мельницу надумал строить?! — изумилась супруга.
Полежаев задумался.
— А что… это идея… неплохо было бы.
Он встряхнулся.
— Впрочем, пока что это будет только водяной насос.
— Да чего такое ты удумал-то, Ваня?! — забеспокоилась Варвара.