— Слушай, мать, ты мне не мешай! — рассердился Иван Иваныч. — Кто хозяин в доме?! Вот когда сделаем, тогда и увидишь. Иди-ка покамест на кухню!
Поджав губы, Варвара Кузьминишна удалилась в дом.
— Охчен! Илюшка! — донеслось со двора. — Начинаем!
Возня снаружи продолжалась весь день. Трое мужчин громыхали железом на крыше, стучали и пилили. Бяшка, вернувшаяся с прогулки, вихрем влетела в дом.
— Ой, ма! Папа там такое на крыше учудил! — она растопырила пальцы, стараясь изобразить, чего именно учудил папа.
— Когда мужику под хвост шлея попадёт, его лучше не трогать, — Варвара месила тесто. — Надеюсь, это ненадолго. Ты садись-ка покушай. Вон ватрушки, молоко свежее…
— Не! Я пойду лучше смотреть, чего они делают!
В кухню между тем ввалились перемазанные солидолом Илюшка и сам хозяин. Илюшка тащил коловорот, посредством коего сверлят дыры в досках и брёвнах.
— Так… этот шкаф в сторонку пока… Мать, ты извини, мы тут маленько пошумим.
— Шкаф-то тебе чем не угодил? — Варвара вновь поджала губы, покуда благовоспитанно сдерживаясь.
— Потом, потом… — отмахнулся Полежаев, примериваясь к полу буром-коловоротом. — Так… Сверли, Илюшка!
— Ну, Ваня! — рассердилась наконец Варвара.
— Пошуми, пошуми, полегчает! Пару-тройку деньков поворчишь, зато потом тридцать лет будешь спасибо мне говорить!
…
— Ой, папа! Как здорово! — Бяшка, похоже, была вне себя от восторга.
Полежаев довольно ухмылялся в бороду, наблюдая за вращением странного вида ветряка, смонтированного на крыше. Железные корыта ловили ветер и крутили бронзовый вал, проходящий сквозь все перекрытия аж в подпол — за шкафом в кухне, где и сверлили дыры в полу да потолке. Шкаф, правда, задвинули на место, прикрыв безобразие — ну где это видано, чтобы в домашней кухне вращался себе приводной вал, ровно на фабрике какой!
— Ну а колодец-то на кой ляд в подполе было рыть? — в отличие от Бяшки, Варвара Кузьминишна покуда особых поводов для восторга не видела. — На дворе ж колодезь имеется!
— Уй, не понимашь ты, Варя! — отмахнулся супруг. — Под домом-то земля тёплая, аж на десяток аршин оттаяла уже. Ну и колодец соответственно… А во дворе у нас колодезь каждую зиму к Рождеству перемерзает, само позднее ко Крещению.
— Так на ключ можно сходить, в бочаг, эка — всего две сотни шагов! Зимой много ли воды-то надо? Это летом огород…
— Во! Все вы, бабы, так и рассуждаете! А мне, может, жалко, чтобы ты вёдра по морозу на коромысле таскала!
Полежаев махнул рукой.
— Илюшка! Давай!
Илюшка, пребывавший в доме, очевидно, услышал команду — вал ветряка, доселе вертевшийся легко и свободно, начал вращаться с явной натугой, лопасти-корыта замедлили свой бег по кругу. В шланге, тянущемуся из подпола к водогрейной огородной бочке, установленной на солнцепёке — здоровенная самодельная кадушка, вёдер на шестьдесят — забулькало, и спустя недолгое время в бочку полилась вода. Тут Варвара приметила, что и бочка претерпела некоторые изменения — сбоку был вбит кран, навроде как в пивной бочонок, и шланг, на тот кран насаженный, тянулся куда-то за забор, в сторону огорода.
— Вот так, Варя, — Полежаев сиял, будто в кадушку полилось чистое золото. — А то что такое, воду из колодца в бочку таскай, да потом лейками на огород…
— А скажи-ка, Ванечка, — Варвара говорила сейчас задушевно-тихим голосом, ковыряя пальчиком толстую стальную проволоку, стягивающую планки самодельной бочки-водогрейки за отсутствием кованых обручей, — во сколько нам стало немецкое чудо техники сие? В рублях, м-м?
Полежаев помрачнел.
— Слушай, мать! А для нас? А для души?
…
Шарок и Шлейка, охотничьи лайки, ввиду временного безделья исполнявшие обязанности сторожей, коротко пролаяли и затихли, из чего можно было уверенно заключить — едет свой, но везёт чужого. На обитателей заимки умные собаки не лаяли вовсе, тогда как на незваных чужаков — а таковые время от времени всё же сюда забредали — лаяли безостановочно, для пущей безопасности укрывшись за углом строения.
— Никак Охчен возвращается, — Иван Иваныч, отложив починяемую упряжь, встал. — С невестой, должно. Пойдём, встретим.
Кони настороженно прядали ушами, вступая на двор, словно чуяли — непросто тут, ой, как непросто… Охчен ехал впереди, на гнедом мохнатом жеребце якутской породы, за ним следовала совсем ещё молодая женщина, тунгуска, одетая по-походному — капор, сапожки-торбасы, распашной кафтан без лишних украшений и замшевый кожаный нагрудник. На лице молодайки, по-тунгусски невозмутимом, трудно было прочесть гамму эмоций, по всему, таки обуревавших девушку. Вертевшийся на крыше ветряк также, похоже, впечатлил гостью.
— Привет, Вана Ваныч! От, знакомься — Асикай, дочь Гугдауля. Моя жена теперь, однако.
— Привет тебе, дочь Гугдауля, — приветливо улыбнулся в бороду Полежаев, давно усвоивший, что по тунгусским обычаям называть малознакомого человека прямо по имени неприлично, всё равно как у русских «тыкать» — Проходите оба, будьте как дома.