— Брось, брось… Студентам-практикантам приличные планетки не доверяют. Только такие вот дикие.
— Я бужу нашу радость?
— Погоди… ну зачем? Пусть поспит в гибернаторе. Она же голоднющая проснётся, а тут посадка.
— Ты жестокий и бессердечный, как скарбс. Неужели ты не соскучился по своей дочуре?
— Ужасно соскучился. Всё, я иду на посадку.
— После одного витка?
— А чего такого? Опасности нет никакой. Планетка абсолютно дикая. Всё прочее соберут зонды. Поехали!
Набор мелодичных звуков.
— Что за ерунда…
Резкий звук, вой сирены.
— В капсулу! Быстро!
— Аааа!..
— Давай-давай, не копайся! Во, глянь, солнце где уже, нам уж в дороге должно быть! Вам с Илюшкой волю дай, так до морковкиного заговенья токо порты одевать будете!
Иван Иваныч Полежаев, осанистый мужчина средних лет, с аккуратно подстриженной чёрной бородой, приличествующей купеческому сословию, был раздражён и зол. Ну в самом деле — намеревались ведь с вечера выйти в путь ещё перед рассветом, да уж три часа как день божий, а всё валандаются эти олухи! То у Станьки копыто сбилось, то у Ласточки сбруя лопнула… Ничего никому доверить нельзя, право, ежели хочешь дело сделать как надобно, так делай самолично!
— Чево зря ругаисся, хозяин! — тунгус Илюшка, а по рождению Орочиткан, очевидно, нимало не был смущён хозяйским гневом. — Моя-твоя сразу говори, не выйдет три ночь дорога туда ночевать, однако. Конь-лошадь токо заморишь, шибко гонишь… Четыре ночи тайга сё рамно сиди, однако! А то пять, да!
— Да вашему брату тайга дом родной, тебе хоть и месяц до Кежмы тащиться, горя с того никакого!
Иван Иваныч в сердцах одёрнул походную лопотину. Собственно, злился он больше всего на себя. Не сговорились с Парамоном Ильичём насчёт цены, а так бы милое дело — завезти на факторию весь товар ещё в мае, по большой-то воде, и сиди себе, в ус не дуй… Но, Бог свидетель, это же какая жадоба у человека, такую цену и называть-то вслух стыдно, а не то что на голубом глазу своему же торговому партнёру предлагать! Риск, мол… да какой тут такой уж особенный риск, по половодью-то! Паровичок у Парамона юркий, маленький, по большой воде пробежал бы легко… Потратился он, видите ли… нечего было на руль пьяного матроса ставить, так и на ремонт посудины тратиться б не пришлось!
Зато теперь вот приходится то и дело мотаться за товаром в Кежму. По вьючной-то тропе да все двести вёрст — много ли навозишь? Одна лошадь берёт на вьюки шесть пудов, лошадей под грузом дюжина всего… потом, после тайги лошадёнкам отдохнуть надобно… Короче, две ходки выйдет за июль, и более мечтать не след. Хорошо ещё, соль-сахар да железо с прошлого завоза лежат, и до весны следующего года хватит надёжно. Ну, патроны и чай, это как пойдёт, но и этого добра до глубокой осени точно достанет, а там по раннему зимнику, ежели нужда припрёт, можно добавить… Но вот с водкой полная беда. Это ж надо, сколько они её хлещут, тунгусишки, той водки. Ежели не пополнять запасец сейчас, то иссякнет ещё до рождества, и всё, каюк торговле. Сахара нету — стерпят, чая нету — и то стерпят, но ежели водки на фактории нет — всё, авгарат бикэл! Прощай, дорогой, стало быть. Ни чай-сахар, ни табак, ни патроны даже не спасут. Уйдут к другому купчине, хоть за сто вёрст с гаком, и пушнина вся туда уйдёт… Так что посудины со спиртом составляют львиную долю груза. Вот только не надо про монаршую монополию да казённую водку! Спирт-сырец и только так, а уж воды-то в любой речке сколько хочешь…
Не в силах более смотреть на бестолковую возню, купец повернулся и завернул в факторию. Тунгусы народишко такой — начни-ка их крыть по матушке, так и вовсе никуда не пойдут, пожалуй. Дикие люди, и тут уж ничего не поделать… терпеть только и остаётся, навроде как гнус в тайге…
В присутственной было прохладно, пахло хвоей — по углам были рассованы свежие сосновые лапки. За стойкой щёлкал счётами долговязый худой мужчина с бородкой клинышком.
— Ещё не вышли? — осведомился приказчик, не отрываясь от амбарной книги в засаленном чёрном переплёте.
— Э… — Полежаев досадливо махнул рукой. — Стихийное бедствие, а не возчики, однако.
Степан Савельич Голуб был ценным работником, не в пример тунгусам. Даром что политический ссыльный, революционер. Может, где-то там, в России, и вёл он беспощадную революционную борьбу с эксплуататорами трудящихся, однако здесь, в Сибири, бухгалтерские дела вёл справно. И стоил недорого, что тоже важно, да к тому же и не воровал… ну, по крайней мере, никакого заметного убытка хозяину не наносил. Золото, а не работник. Ежели б не задурили ему голову революционеры, так сроду бы не заполучить Полежаеву такого-то в эту дремучую глушь. Ну в самом деле, какой интеллигент сюда по своей воле поедет, из самого Санкт-Петербурга?
— Миргачен тут грозился мамонтовые бивни доставить, — Голуб перевернул страницу гроссбуха. — Рассчитываться?
— Ну а чего, бери. Добрый товар, редкий. Посмотри только, чтоб без гнили.
— Как скажешь, Иван Иваныч. Он же опять всё водкой возьмёт.