— Эта сойдёт, другая выведет. Не бывает так, чтобы в тайге да совсем без троп… Некогда нам баловаться с лодьями. Вон уже перевал, гляди. На нём отдышимся чуток, там дорожка вниз пойдёт. Нам седни к закату до заимки б добраться.
— А твоя-моя хотел четыре дни до Кежмы ходи, — подал голос доселе упорно молчавший Илюшка.
— Хы… сравнил тоже… До Кежмы-то дорожка нахожена, почитай, что государев тракт. Не охотничьи тропки…
— Сё рамно не дошли бы!
— Да ну не дошли и не дошли, успокойся уже, бойе. Другое дело теперь у нас.
Подъём кончился внезапно. Вот только что тащились по каменистым россыпям, и вдруг — оп! Весь край словно на ладони…
— Гляди, гляди! — глаза Илюшки вновь засверкали.
— Мать моя… — купец осенил себя крестным знамением.
Тайга на северном склоне выглядела какой-то пришибленной, что ли. Там и сям виднелись свежеповаленные выворотни — деревья, кто похилее, не устояли перед ударной волной. Но всё это не шло ни в какое сравнение с пейзажем, расстилавшимся вдали.
Там, на севере, тайги не было вовсе. Не было тайги! Огромная, насколько хватает глаз, плешь, затянутая сизым дымом.
— Может, не пойдём? — негромко спросил Голуб. — Угорим насмерть. Пожарище разгорится, бежать некуда…
— Дай-ка биноклю, — протянул руку Полежаев.
Повозившись, ссыльный извлёк из заплечного «сидора» бинокль, хороший «цейсс» в кожаном футляре. Приложив оптику к глазам, купец покрутил настройку.
— Нет… не видно нигде открытого огня. Один дым только. Отчего так, а, Степан Савельич?
— Ну… наверное, ударной волной пламя сбило сразу. Вот оно и не разгорелось.
— Раз до сей поры не разгорелось, так, должно быть, уже и не разгорится, — купчина вернул инструмент. — Значит, так… Ищем место для привала. Маленько отдохнём, перекусим и в путь. До заимки ещё топать да топать.
…
Небо на западе ещё сияло бледным золотом, но здесь, на земле, дневные краски помалу сменяла сумеречная серость. Ветер стих совершенно, в ветвях не подавала голоса ни одна птица. Вековая тайга погружалась в зыбкую, призрачную дрёму белой ночи.
Короткие бледные язычки пламени то и дело высовывались меж брёвен нодьи, словно дразнились. Костёр с открытым огнём путники разводить не стали — страшно отчего-то, так давило зрелище колоссальной плеши, окутанной сизым дымом. Костёр, как известно, ночью видно за двенадцать вёрст, а то и поболее.
— Кому ещё чаю? — Голуб покачал полуведёрный чайник, стоявший на нодье.
— Спасибо, хватит, — Полежаев покосился вбок, на груду дров, ещё вчера бывших вполне себе крепкой избушкой. Расчёт на ночлег в помещении полностью провалился — и лабаз, и жилая изба заимки оказались сметены ударной волной. Волею случая заимка оказалась как раз на границе плеши. Дальше, насколько доставал взор, расстилалось голое пространство, сплошь устеленное поваленными деревьями, ствол к стволу, и все вершины строго в одну сторону, точно спички в коробке.
— Как идти по такому вывалу… — приказчик допил свой чай, аккуратно стряхнул последние капли и упрятал кружку в «сидор». — Лошади ноги переломают.
— Нда… — купец потеребил бороду. — Вопрос, однако… Ну да ничего. Повал-то вишь какой аккуратный, лесорубы так не уложат. Вот ежели б в беспорядке, вроде как при буре, тогда да…
— Его верно говори, хозяин, — встрял Илюшка. — Не пройти лошадь, ноги ломай совсем. Надо самим идти, однако.
— Хы… — Полежаев покрутил головой. — Ну, может, так оно и придётся… Полторы версты в час одолеем по такому бурелому, как полагаешь, Степан Савельич?
— Да за первый час-то одолеть можно. А вот целый день если идти…
— Вана Ваныч! Смотри, смотри! Тама!
Молчаливый Охчен, отошедший в сторону по малой нужде, вскочил на поваленный ствол лиственницы и тыкал рукой куда-то в сторону плеши. Весь вид его выражал крайнее возбуждение, что для всегда невозмутимого тунгуса было в общем-то весьма необычно.
— Что там?! — все повскакали с мест. — Ох ты… — купец вновь осенил себя крестным знамением.
Далеко на севере, где-то возле горизонта, мерцал огонёк. Цвет его менялся — фиолетовый, голубой… а теперь зелёный… а вот уже жёлтый… оранжевый… красный… а вот уже пошло в обратном порядке…
— Степан, биноклю!
Однако ссыльный уже и без команды торопливо извлекал прибор. Припав к окулярам, покрутил настройку резкости.
— Чтоб я сдох…
— Да дай же! — Полежаев почти силком вырвал бинокль из рук приказчика.
В двадцатикратную оптику огонёк выглядел уже не точкой. Здоровенный, да что там — просто огромный драгоценный камень сиял-переливался посреди поваленного леса, словно призывая кого-то.
— Так… — купчина отёр внезапно взмокший лоб дрожащей рукой. — Утра ждать не будем. Сейчас пойдём.
— Сейчас?! Ночью?! — Голуб усиленно заморгал.
— Да! — взъерошился Иван Иваныч. — Прямо сейчас! Да какая это ночь, разуй глаза, Степан Савельич! Только что газету читать нельзя! Охчен, ты остаёшься с лошадьми.
— Моя тоже туда ходи! — возмутился тунгус. — Степа Савелыч пускай здеся сиди!