— Чего ж такое-то с тобой, Чернуша… — начал было Полежаев, присев на корточки, однако в этот момент встряла Бяшка.
— Уходите все, — девочка говорила вибрирующим, клекочущим голосом, не похожим на обычную поддельную человечью речь. — Неужели не видите, вы ей мешаете! Уходите все, быстро!
Сказано это было настолько убедительно, что присутствующие поспешили очистить стойло.
— Му-умка, му-умка… — присев рядом с роженицей так, что ноги сложились втрое. Бяша принялась оглаживать раздутый живот коровы. — Всё будет хорошо, Чернуша… давай, старайся. Надо стараться, Чернуша… знаю, больно, а всё равно надо…
Взрослые обитатели заимки, послушно стоявшие в ограде, переглядывались.
— Ну же, Чернуша… ты можешь… давай!
Секунда, другая, и в стойле заревел телёнок.
— Мууу!
— Ну вот, видишь, а ты боялась… Всё хорошо, Чернушка, всё уже кончилось!
Звёздная девочка вышла из стойла, разглядывая свои ладошки, и на миг показалось Ивану Иванычу — светятся они мерцающим, призрачным лунным светом.
Асикай вдруг бухнулась на колени, следом за ней Охчен и Илюшка.
— Оооо! Огды!
— Ну а что теперь делать… — Бяша светло улыбнулась. — Ну Огды я. И ничего уже с этим не поделаешь…
…
— … Да ты опух вконец, Дормидонт Панкратьич! Где ты такие цены-то видал?! На Луне, может?!
Заварзин, колыхая пузом, улыбался смущённой улыбкой ангела, застигнутого врасплох над крынкой сметаны.
— А ты не горячись, Иван Иваныч, не горячись. Ты-то в тайге себе сидишь, так и не знаешь, чего там в России деется. Война ведь идёт, Иван Иваныч. Боеприпас весь под себя казна взяла, всё на фронт идёт. А из казны взять, сам понимаешь, дополнительные расходы, да и немаленькие. Всяк чиновник, семя крапивное, ныне аппетит нагулял немеряный. Ты думаешь, это всё мне идёт? Одному на лапу, другому на лапу…
— Ну гляди, Дормидонт Панкратьич, — Полежаев понизил тон, беря себя в руки. — Сейчас хапнешь, а потом к тебе никто и не явится. Распугать клиентов дело недолгое. Мне вот, к примеру, ловчей всего к тебе ходить, нежели ещё куда, потому как двадцати вёрст нету, за день можно туда-обратно обернуться. Ну, коль так драть намерен, поневоле придётся в Ванавару ходить…
— Да хоть в Байкит иди, — хохотнул купчина, — а не то в саму Кежму. Думаешь, там тебе боеприпас даром дадут? Как бы не так. С порохом и патронами, Иван Иваныч, нынче везде морока!
Полежаев мял бороду.
— Ладно… Значит, так. Керосин вычёркиваем.
— Совсем?
— Совсем. На два года запас есть, там, если совсем никак будет, на лучины перейдём. Муку мешок скинь… два мешка, пожалуй.
— Как скажешь, Иван Иваныч, — хозяин фактории черкал в бумаге.
— Ячмень не пересушен у тебя?
— Да ну, кто б его пересушивал-то? Прошлого года урожай, как есть, откель-то с-под Красноярска.
— Тогда ячмень оставляем. Гороху полкуля вычеркни…
— Галоши возьмёшь свои, аль сэкономишь? — тон купчины стал насмешливым.
— Галоши заберу, галоши сапогам в сырость защита, — Полежаев не придал значения подколке. — А вот сотню патронов к трёхлинейке вычеркнуть придётся.
— Ой-ой!
— А как ты думал, Дормидонт Панкратьич? Ты, может, не в курсе, что ныне бумажные деньги на золото уж не меняют? А я же тебе полновесными червонцами да соболями…
Заварзин крутнул носом.
— Откуда узнал про деньги-то? Сидишь в тайге безвылазно…
— Сидеть-то сижу, да далеко гляжу, — ухмыльнулся в бороду Полежаев. — Чтобы знать, не обязательно всюду своими ножками топать. Так… что там осталось… Книги. Привёз то, что я по зимнику-то заказывал?
— А на книжках, стало быть, экономить не намерен, — хмыкнул Заварзин. — Дорогонько, однако.
— На книжках экономить нам никак невозможно, — вновь улыбнулся Иван Иваныч. — Оглянуться не успеешь, как рычать начнёшь, а там и в берлогу!
Посмеялись.
— Эх, а с винтовочками-то теми, о прошлом годе, продешевил я, — колыхнул животом Заварзин. — Ну да ладно… Все, все кругом пользуются моей немеряной добротой, так отчего и не ты?
…
— … Вот такие дела, ребятушки. Под ячмень, пока не поздно, Косую делянку отведём. Посеем, посмотрим, чего по осени пожнём…
— Тама десятины нету, Вана Ваныч, — Илюшка, как обычно, счёл необходимым предупредить хозяина о грядущих трудностях. — Много ли будет?
— Ну, на щи да кашу хватит, и ладно. Пойдёт дело, расширим посевы.
— Чем пахать будем, однако? — подал голос невозмутимый Охчен. — Лопата копать если, нога отпади совсем.
— Сошник у меня имеется, среди прочей рухляди, — парировал Полежаев. — Соху изладим завтра же.
— Твоя видней, Вана Ваныч, — не унимался Илюшка. — Наши лошадь верховой, маленький, соху тягать большой лошадь надо.
— Да никуда не денутся, потянут, — отмахнулся Иван Иваныч. — Одной тяжко будет, парой запряжём!
— Непривычны лошадь, пахать не будет, лягать только будет.
— Ох, Илюшка, да отстал бы ты! — не выдержал Полежаев. — Тоже мне, оппонент…
— Как хитро-то ругаисся, Вана Ваныч, — засмеялся тунгус. — Чиво такое «попонет»?
— Оппонент, это которому чего ни скажи, он всегда против.
— Аааа…