— Асикай, — теперь хозяйка говорила отрывисто, жёстко, — из трёхлинейки ты палишь здорово, я видала. С этой справишься ли? — она протянула винтовку и магазин.
Тунгуска, взяв оружие, повертела секунды три. Безошибочно вставила магазин, защёлкнув стопор. Передёрнула затвор.
— Справлюсь, отчего нет.
— Тогда давай в свой флигель. Из окна стреляй, с какого угла подойдут. У меня отсюдова обзора на ту сторону нету. Говорить буду я, ежели что, ты молчи и на прицеле держи. Первый выстрел от них или от меня — бей стекло и пали варнаков насмерть, не пугай зря. Всё ли поняла?
— Отчего не понять, — сейчас лицо молодой тунгуски являло собой образец азиатской непроницаемости и бесстрастности.
— А я, мама? А как же я?
— А ты брысь на печку! — Варвара оскалилась как рысь. — Всё ли поняла? Быстро, быстро! Времени нет рассусоливать!
Залаяли собаки, громко и безостановочно.
— По местам!
…
— … Лошадь загонишь совсем, Вана Ваныч.
— Илюша, мне порой кажется, ты об лошадях заботишься больше чем даже об нашей Бяше. Они там одни сидят! А мы тут в тайге опять ночевать будем?
— Твоя неправда, Вана Ваныч, — счёл уместным слегка обидеться Илюшка. — Моя сё понимай, однако. Ночевать тута тоже зачем — уже почитай пришли, да. А сё равно лошадь когда-нибудь твоя загонишь…
Иван Иваныч вдруг остановил коня, резко поднял руку.
— Тихо!
Где-то впереди, приглушённые расстоянием, бахали выстрелы.
— Что это?
— Руски винтовка так не стреляй, однако, — Охчен вслушивался в пальбу. — Так твоя хитрый винтовка стреляй, Вана Ваныч.
Трое мужчин переглянулись и без разговоров послали коней в галоп, оставляя вьючный караван на произвол тайги.
…
— Иш, собаки базлают, едрить их в дышло…
— На то они и собаки, штоб базлать. Нам-то что? Чалдоны мы, мирные люди, заплутали тут малость, — Сенька Коготь ухмыльнулся. — Дорогу спросим, водички напьёмся… в воде-то, чай, не по-христиански отказывать.
Подельники тоже заухмылялись. Да, главное, чтоб на двор впустили. А там уже легко…
— А ну как не пустят? — усомнился корявый мужичонка, едущий на бочкообразном мерине враскоряку. — Народец нынче недоверчивый пошёл…
— А Жбан и Чалый на что?
Заимка стояла как на ладони. Ничего, крепенькое строение, подумал Коготь. Вон, гляди ты, изба крестовая, да высоченная какая. Да флигель с другого боку двора, а позади хлевов да кладовок немеряно… и ежели пузан не соврал, где-то тут среди кладовочек червонцев сундук. Не положить бы ненароком хозяйку с хозяином, вот что. Тунгусов дворовых сразу можно в расход, а хозяйку — упаси Бог… замкнётся чего доброго хозяин, один-то оставшись. И хоть огнём его жги… С живой бабой другое дело. Тут и кремень золотишко отдаст, как егойную бабу при нём же раздеть…
Сенька ухмыльнулся. Напрасно, ой, напрасно думает Дормидонт Панкратьич, что ухватил Сеньку Когтя за яйца. Три мокрых дела, пять трупов — это всё страшно, коли денег мало. А когда полный сундук червонцев — да тьфу и растереть. Так что сам-то Дормидонт Панкратьич, по всему, и должен череду Сенькиных покойников достойно завершить. Поверх его сегодняшних подельников, ага. После, как будет Сенька в России — да не Сенькой уж, а почтенным Семёном Михалычем — то, пожалуй, поставит за упокой души раба божьего Заварзина толстую свечку. Заслужил. За такую-то наводку…
До заимки оставалось шагов полтораста, когда в окошке хозяйского дома зазвенело битое стекло. И тут же другое, во флигеле.
Бах! Бах! Бах! Бах!
Двое товарищей вывалились из сёдел, как тряпичные куклы, молча, один успел соскочить с подстреленной лошади, ещё один с воплем схватился за простреленное бедро. Сам Коготь, корявый мужичонка и ещё один варнак, долговязый тип с горящим взором, успели соскочить с коней невредимыми, и споро укрылись за грядой валунов, навороченных с краю приусадебного огорода — верно, хозяева чистили поле. Раненый в ногу, правда, укрыться не успел — из флигеля бахнул выстрел, бандюк скорчился и затих.
— Эй, вы! — раздался из окна женский голос. — А ну встали! Руки кверху!
— Да вот хрен те! — отозвался Коготь, сжимая враз вспотевшей ладонью рукоять «маузера». — Нашла дураков, бля!
Бахнул выстрел, от гранитного валуна полетели колкие крошки.
— Влипли… — корявый сжимал свою винтовку с такой силой, словно пытался раздавить. — Ой, влипли…
— Тихо! — зашипел, как змея, Коготь. — Не чуешь, что ль? Баба говорит! И баба стреляет! Мужиков на заимке нету, значится…
— Хороша баба… — сплюнул широкоплечий коренастый головорез, тот, под которым убили лошадь. — Чего это такая пальба, спасу нет? Как будто там их дюжина.
— Пузатый баял, винтовки у них особые, самозарядки. Стреляют что тебе пистоль. Он же их хозяину-то здешнему и продал, блядина!
— Ну, и долго вы там лежать намерены? — насмешливо подначил женский голос.
— Недолго! — приложив ладони рупором ко рту, громко отозвался Коготь. — Солнце садится ужо! Так что гореть вам в вашем осином гнезде, живьём!
Не дождавшись ответа, главарь продолжил, по-прежнему используя ладони в качестве рупора.