— Костёр!!! — заорал подпоручик, перекатываясь по земле.
Кто-то с размаху выплеснул в огонь ведро воды, раздалось змеиное шипение, и наступила непроницаемая темень — луна покуда ещё не взошла, снежок же, способный хоть как-то разбавить чернильную тьму под пологом леса, согнала запоздавшая оттепель.
Бах! Бах! Бах-бах!
Огонь, слепивший тепловое зрение, погас, и бледные пятна лиц с парой ярко сияющих звёзд-глаз проявлялись стремительно. Укрывшись за поваленной колодой, Бяшка выцеливала двуногих волков одного за другим, нажимая на спуск плавно и без рывков — в точности так, как учил папа. Опомнившиеся бойцы открыли беглый и беспорядочный огонь по врагу, очевидно, углядев в ночной тьме вспышки выстрелов бяшкиной самозарядки. А впрочем, стрельба по цели и стрельба в сторону цели — понятия совершенно различные…
— Пулемёт!!! — штабс-капитан торопливо, на ощупь запихивал в свой «маузер» новую обойму. — Ротмистр, какого чёрта!!!
«Льюис» мощно загрохотал, выбрасывая из кожуха-трубы огненные языки, и тут же смолк.
— Ротмистр!!!
Бах! Бах! Бах! Бах!
Наверное, это очень бодрит — расстрел слепцов, вооружённых огнестрельным оружием, пронеслась в голове у подпоручика шальная мысль. Совсем не то, что безоружных…
Пальба стихла, сменившись протяжными стонами и хрипами в темноте. Эти стоны и хрипы заглушали звуки, доносящиеся из тайги, и потому подпоручик услышал лишь, как пару раз хрустнула сухая ветка — незримый противник обходил их с тылу, по широкой дуге. Затем донёсся негромкий металлический лязг — вне сомнения, адский ночной стрелок вставлял на место свежую обойму.
— Ну что… под… поручик… — господин штабс-капитан хрипел и булькал… — а вы… не верили… в чёрта…
Офицер ещё раз булькнул и затих.
Подпоручик держал свой наган обеими руками, однако руки так тряслись, что, будь на голове у неведомого врага даже шахтёрская лампа, попасть в него вряд ли получилось бы и с двадцати шагов…
Страшный удар в голову прервал последнюю мысль.
…
— Ох, Ваня… Ну не терзай ты меня и себя. Сядь уже, чего ты мечешься как зверь…
Иван Иваныч ходил из угла в угол, словно тигр в клетке.
— Я трус, Варя. Трус и дурак. Как мог… как мог отпустить девчонку! Одну отпустить, воевать с бандой убивцев! Нет мне прощения…
В соседней комнате заплакал маленький Иван Третий. Вот, даже детки малые ощущают, чего на душе у родных, пронеслась в голове у Варвары посторонняя мысль. А взрослые нет. Глухие мы, как Бяшенька говорит…
Во дворе залаяли собаки, тут же перейдя на льстивое повизгивание. Полежаев, точно ужаленный, ринулся вон из избы.
— Бяшенька! — Варвара вдруг осознала, что стоит у ворот босиком и в домашней юбке поверх сорочки — как была, так и выскочила. Позади уже запалённо дышали Охчен, Илюшка и Асикай.
Во двор въезжал странный караван — не караван даже, а табун лошадей, осёдланных и нагруженных, однако без поводьев. Кони все были как на подбор скакуны, ни одной коротконогой и лохматой якутской лошадки. Табун тем не менее не разбегался — напротив, дисциплинированно зашёл во двор, весь до последнего коняки. Во вьюках тут и там торчали небрежно увязанные винтовки, из одного так даже высовывалась тупорылая морда пулемёта. Лишь последний коник был нагружен парой рыхлых мешков, из крайнего торчали голенища хромовых сапог.
— Ну вот, па… — Бяшка стояла башней, неловко улыбаясь. — А вы тут все боялись.
— Бяшенька! — Варвара кинулась к найдёнышу, прилипла к ней. Бяшка осторожно гладила мать по плечам и волосам.
— Хотела их отпустить… куда нам столько коней? Да ведь зажрут волки в тайге…
Она подняла глаза.
— Па… ты только не сердись. У вас у всех сапоги поношены вдрызг. Новые только у тебя одни. Все силы уходят на мою обувку. Ещё чуть, и не в чем будет на двор выйти. Ну вот… а у них все сапоги блестящие, новенькие. Теперь вам троим надолго хватит.
Она нервно сглотнула.
— Я же совсем как человек, папа… совсем…
…
— … Ты, может, в Красноярск ещё идти надумаешь, а не то в Иркутск?!
Варвара Кузьминишна была расстроена донельзя. Ну в самом деле, можно ли идти на такой риск? И это в такое-то время!
— Варя, ты не злись давай, — Иван Иваныч помешивал в стакане ложечкой, наблюдая, как тает сахар в горячем отваре иван-чая. Настоящего, привозного чая на лесной заимке уже почти не водилось, так что использовали его лишь по праздникам. — Вот смотри, какая картина обрисовывается…